Ницше и достоевский

13 цитат великого Фёдора Достоевского
Фридрих Ницше признал, что Достоевский был единственным автором-психологом, ставшим отчасти его учителем.
Мы выбрали для вас 13 лучших цитат великого писателя.
1. Жить нужно для тех, кому ты нужен… Дружить лишь с теми, в ком уверен… Общаться с теми, кто приятен… И быть благодарным тем, кто тебя ценит.
2. И никто, никто не должен знать, что между мужем и женой происходит, коль они любят друг друга. И какая бы ни вышла у них ссора, мать родную, и ту не должны себе в судьи звать и один про другого рассказывать. Сами они себе судьи. Любовь – тайна божия и от всех глаз чужих должна быть закрыта, что бы там ни произошло.
3. Не засоряйте свою память обидами, а то там может просто не остаться места для прекрасных мгновений.
4. Человек находит время для всего, что он действительно хочет.
5. Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека.
6. Душа исцеляется рядом с детьми.
7. Никогда не причиняй человеку боль, когда этот человек готов ради тебя на все.
8. Со временем устаёшь тянуться к людям, которые не делают ни шагу к тебе навстречу.
9. В жизни всё временно. Если всё идёт хорошо — наслаждайся, это не будет длиться вечно. Ну а если всё паршиво — не кисни, это тоже не навсегда.
10. И однажды в твоей жизни появится новое имя, которое превратит предыдущее в пыль.
11. Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни.
12. Штука в чем: Если ты холоден — ты ранишь людей. Если ты чувствительный — люди ранят тебя.
13. Есть три вещи, которых боится большинство людей: доверять, говорить правду и быть собой.
#вдохновенныецитаты #сильныецитаты
#федордостоевский #цитатывеликих
#мотивация #сила #вдохновение

ФИЛОЛОГИЯ И ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ

УДК 141.4

О. С. Кренжолек

ТЕОРИЯ ЧЕЛОВЕКОБОГА У Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО И Ф. НИЦШЕ

Рассматривается теория человекобога в свете параллели Достоевский — Ницше. Доказываются сходства и различия позиций авторов в этом вопросе в аспекте общей проблемы русской духовности.

Ключевые слова: человекобог, сверхчеловек, русская духовность, Ф. М. Достоевский, Ф. Ницше.

Keywords: Man-God, superman, Russian spirituality, F. M. Dostoevsky, F. Nietzsche.

Раскрывая суть идеи человекобога у Достоевского, невозможно обойти личность и учение Ф. Ницше. Для российских литературоведов эта тема уже перестала быть закрытой, каковой являлась вплоть до последних десятилетий прошлого столетия . В. В. Дудкин, один из первых обратившийся к изучению параллели Достоевский — Ницше, приводит убедительные факты, свидетельствующие о значительном влиянии русского писателя на формирование теории сверхчеловека. В частности, анализируется мнение зарубежных ученых о значении образа князя Мышкина для истолкования немецким философом Иисуса Христа в трактате «Антихристианин». Однако «безоговорочно констатировать факт влияния не представляется возможным из-за отсутствия каких-либо свидетельств или указаний на то, что Ницше читал роман «Идиот»», -пишет В. В. Дудкин . Тем не менее исследователь не отрицает возможности хорошего знакомства Ницше с творчеством Достоевского, а главное — с его личностью, о чем говорят некоторые мемуаристы. Но не только биографические, прямые или косвенные, доказательства важны для нас. Гораздо «уместнее все же говорить о фило-софско-психологическом «фоне» Достоевского, наслаивающемся на аналогичный ход мыслей Ницше» .

© Кренжолек О. С., 2009

В самом деле, теорию сверхчеловека можно рассматривать как модификацию теории человекобога, и не случайно в архиве Ф. Ницше был обнаружен его конспект романа «Бесы», датированный ноябрем 1887 — мартом 1888 г., т. е. тем самым временем, когда он работал над трактатом «Антихристианин». Вводя в ницшеанский контекст антинигилистический и антиреволюционный роман Достоевского, В. В. Дудкин усматривает наличие общего и сходного круга проблем в обеих книгах, ссылается на то, что сам Ницше не только упоминал имя русского автора, но и напрямую объяснял название своего трактата прямым влиянием «Бесов» .

Ницше, как подчеркивает Дудкин, — особо выделил «классическую формулу» Кириллова у Достоевского: «Я обязан неверие заявить <…> Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога» . Философ под рубрикой «Логика атеизма» выписывает и другое высказывание героя: «Если бог есть, то вся воля его, и без воли его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие <. > самый полный пункт моего своеволия — это убить себя самому» . Оправдание самоубийства — один из аспектов темы бесовства, поэтому ницшеанский идеал сверхчеловека напрямую спроецирован на идею человекобога. Но если Ницше пророчествует последнему блистательное будущее, то Достоевский не предвидит ничего, кроме провала.

Как и Ницше, Достоевский был занят проблемой человеческого своеволия, старался уяснить, не может ли зло иметь благие последствия, не является ли оно изнанкой добра, не заслуживает ли оправдания или хотя бы сочувствия, понимания, заинтересованности. Вспомним: Раскольников объясняет необходимость преступления и стремлением помочь близким людям, униженным и оскорбленным, а все, кто хоть как-то сталкивался со Ставрогиным, были не в силах избежать зачарованности им. Безнравственность и зло могут привлечь незрелые ум и сердце апологией могучей свободы, презрением к условностям, которые объективно являются формой выражения внутреннего рабства, абсолютной зависимости от собственной порочности. Понимая это,

незаурядный Ставрогин решает исповедоваться в своих преступлениях в монастыре, старцу, оканчивающему свои дни на покое. Ставрогин не скрывает, что не верует и пришел вовсе не из чувства раскаяния. Между исповедником и исповедующимся проистекает показательный диалог:

«- А можно ли веровать в беса, не веруя совсем в Бога? — засмеялся Ставрогин.

— О, очень можно, сплошь и рядом, — поднял глаза Тихон и тоже улыбнулся.

— Напротив, полный атеизм почтеннее светского равнодушия, — прибавил он весело и простодушно.

— Ого, вот вы как.

— Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха»

«Неистовая и звериная» сила, перечащая Богу из иррационального чувства противоречия, присуща человеческой природе вообще, как доказывает Достоевский. Не случайно отец Паисий сказал Алеше, что в Карамазовых есть что-то особенное; что такое эти Карамазовы, это «сернистое семейство», если не род Адамов? Приведем диалог между Иваном и Алешей:

«- Есть такая сила, что все выдержит! — с холодною уже усмешкою проговорил Иван.

— Какая сила?

— Карамазовская… сила низости карамазов-ской.

— Это потонуть в разврате, задавить душу в растлении, да, да?»

Ответ Ивана: «Да». И сам Алеша, хорошо осознавая, что он — Карамазов, иногда откровенно сомневается в возможности ухода в монастырь, в своем будущем монашестве, что, несомненно, мучит героя.

Зигмунд Фрейд в трактате «Достоевский и отцеубийство» объяснял метания героев между верой и неверием вселенским чувством сыновней вины, некой сверхличной силы, которую писатель до конца дней не смог победить. Но дело, разумеется, не в одной психологии, тем более не во фрейдистских комплексах. По мысли Л. Шес-това, Достоевский, как и Л. Толстой, «на весах Иова» взвешивал удел человеческий: на одной чаше весов — бессловесное, слепое и глухое человеческое естество, на другой — человек, просветленный великой истиной Христа .

Н. А. Бердяев перенес образ «весов Иова» на параллель Достоевский — Ницше. Он считал, что в Достоевском есть всё, что будет в Ницше, — и это то, что положено на первую чашу весов; но

есть в нем и еще нечто большее . И действительно, вспомним основные этапы богоискательства Достоевского.

«Сто четыре рассказа из Ветхого и Нового Завета» — так называлась любимая книжка его детства. Арестованный и заключенный поначалу в Петропавловскую крепость, Достоевский пишет брату, прося его прислать несколько книг и среди них прежде всего — Библию (оба Завета), на французском и славянском языках . Каторжная жизнь («Мертвый дом») отрезала его от мира живых, книги были запрещены. Тем не менее единственное исключение было сделано для Евангелия, которое он получил из рук М. Д. Фонвизиной. В «Дневнике писателя» Достоевский позднее вспоминал, как вечером, возвратившись с принудительных работ, устав от тягостного труда, он находил эту книжечку, превратившуюся для него в сокровище, которое он всегда держал под подушкой. Как только режим заключения смягчается, он снова обращается с просьбами к брату о присылке книг и заказывает творения Отцов Церкви, чтобы лучше понять евангельскую мудрость . С евангельским изречением ушел писатель из жизни.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

В этих фактах скрыто главное: находясь на каторге, Достоевский испытал личную встречу с Христом. «И все-таки, — пишет он Фонвизиной, -Бог иногда посылает мне минуты полной безмятежности. Это бывает в такие минуты, когда я сочиняю про себя исповедание веры, когда все ясно и свято. Это исповедание веры — очень простое: верую, что нет ничего прекраснее, глубже, милосерднее, разумнее, отважнее, совершеннее, чем Христос; и не только ничего нет, но, говорю я себе с ревнивой любовью, и быть ничего не может и не должно. Более того: доказывай мне кто-либо, что Христос — вне истины, и пусть он и в самом деле докажет, что истина — вне Христа, я лучше останусь с Христом, чем с истиной»

В 1871 г. Достоевский в письме к Страхову с раздражением и негодованием писал о В. Г. Белинском: «Этот человек ругал мне Христа по-ма-терну <…> Ругая Христа, он не сказал себе никогда: что же мы поставим вместо Него, неужели себя, тогда как мы так гадки. Нет, он никогда не задумывался над тем, что он сам гадок» . Его раздражали прогрессисты, «иссушенные либерализмом», которые кичатся своим атеизмом. Раздираемым сомнениями умам радикалов противопоставлял душевный мир, которым обладают простые верующие и т. п.

Все отмеченное — достаточно веское объяснение, почему автор «Бесов» никогда не отделял веру в Бога от веры в Личность Христа. Бог, торжествовавший в его душе, не идеологема, не безличное, хотя и Высшее начало, но Сын Челове-

ческий, обладающий двуединой природой. И в этом с ним сходен Ницше, хотя логика рассуждений немецкого философа основана на негативизме.

Объявить Бога умершим («Веселая наука») мог только человек, верящий в Него как в Личность, Чьи черты запечатлены в Евангелии и веру в Которого сообщает Церковь. И у русского писателя, и у немецкого философа речь идет об одном и том же Боге — Иисусе. Но если у Достоевского за Христом стоят прошлое, настоящее и будущее, то у Ницше — только прошлое. Откликнувшись на Евангелие «Заратустрой», «Антихристом» и сочинением «Се человек», Ницше старался изобрести противовес Христу и оказался жертвой собственных богопротивных намерений.

Он не отрицал, что «Заратустра» — это повторение Нагорной проповеди, попытался сочетать Диониса с Иисусом, пародировал Тайную Вечерю. Разумеется, подобные эксперименты не могли пройти безнаказанно.

Однако любопытно: Ницше (на что обратил внимание В. В. Дудкин) выписывает следующие слова Кириллова: «Я еще только бог поневоле, и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны потому, что все боятся заявить своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека» . Комментируя эту выписку, В. Дудкин замечает: «У Достоевского выделено слово «обязан», Ницше акцентировал последние слова о страхе» .

На первый взгляд, продолжает В. Дудкин, образ Кириллова вписывается в семантическое поле «сверхчеловека». «По-кирилловски» звучат и некоторые афоризмы Заратустры: «Но открою вам все сердце свое, друзья мои: если бы боги существовали, как бы вынес я, что не бог? Итак, никаких богов нет! Бог — это вымысел: но кто испил бы всю муку этого вымысла и не умер?» . Или: «Умерли все боги: ныне хотим мы, чтобы жил Сверхчеловек» . Исследователь приводит ряд других совпадений: Кириллов занимается обоснованием законности самоубийства, а в «Заратустре» есть глава «О вольной смерти». Заратустра не устает повторять о том, что человек — это «мост», Кириллов — инженер по строительству мостов и др. Тем не менее тождества между героями Достоевского и пророками Ницше нет и не может быть в силу указанных причин.

Любовь к Христу вольно или невольно передается у Достоевского даже тем героям, которые по логике должны быть далеки от нее (в лучшем случае). Это понял Алеша Карамазов, слушая откровения Ивана, способные довести до

душевных судорог. Слушая безмолвно, предельно переживая, несколько раз он хотел перебить брата, но сдерживался. Однако в конце концов воскликнул: «Но… это нелепость! — вскричал он, краснея. — Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не хула… как ты хотел того» . Такая любовь атеиста вряд ли является преднамеренным итогом изощренного умения. Скорее она непроизвольна, без принуждения. Как бы то ни было, Достоевский раскрывает здесь глубинные недра сердца персонажа. И сам Иван, как он в конце концов признает, поражен величием и истинностью Спасителя.

Красноречиво также молчание Христа, которое явно тяготит Великого Инквизитора. Но и мы зададим вопрос: почему в самом деле Он молчит? Разве Слово — не Его орудие? Ответ очевиден, если мы обратимся к традиции восточно-христианского исихазма: глубокая в своей сокровенности религиозная вера не поддается словесному выражению. Великий же Инквизитор спорит, доказывает, раздражается, уговаривает именно потому, что не обладает Истиной. А против бессловесности Христа все доводы бессильны.

Произведения Достоевского изобилуют безбожниками. Но это безбожники «разного уровня», ставшие таковыми по разным причинам, в том числе — и по меркантильным. К последним относится Федор Павлович, отец братьев Карамазовых, совершенно уверенный в том, что это он убедил Ивана, что нет ни Бога, ни бессмертия. Однако, по сути, вопрос этот его беспокоит отнюдь не по идеологическим соображениям. В самом деле, если нет никакого Бога, то, значит, есть основания избавиться от монахов, чьи земли по соседству с его владениями. Старик явно растерялся, оказавшись между «прогрессом», который следовало бы подгонять, и «цивилизацией», которую надо укреплять. Свою совесть он успокаивает очередной рюмкой. Это один тип атеиста, если так можно выразиться, атеиста на бытовом уровне. Разумеется, ни о каком человекобоге Федор Карамазов не собирается помышлять.

Раскольникова можно считать наиболее наивным из «человекобогов» Достоевского. Петербургский студент, ютящийся в комнатенке, похожей на гроб, вынашивает «капитальную идею». Она становится темой статьи, которая попадает много позже к судебному следователю Порфи-рию Петровичу, и Раскольников кратко излагает суть размышлений, истолковывая их в умиротворяющем духе. По Раскольникову, люди делятся на два разряда: на «низший», материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и на собственно людей, могущих сказать человечеству новое слово. Первые не должны ничего, как только повиноваться; вторые мо-

гут преступать закон, разрушая настоящее во имя лучшего будущего. Следовательно, в этом случае речь должна идти об идеологическом (теоретическом) атеизме. Страшные последствия этой теории на практике не были учтены героем. Поэтому, как только свершилось убийство и он осознал истинную реальность происходящего, стал оправдываться, исходя из теоретических постулатов: не человека убил я, а принцип. Раскольников так и не смог стать «истинным хозяином, которому все позволено»: уже потом, когда он сознается и окажется на каторге, эта мысль будет мучить его, пожалуй, больше других. Он поставил опыт, и результат эксперимента обернулся против самого героя.

Раскольников пересматривает свою историю, воспринимая ее как кошмар, в котором так никогда и не удастся раскаяться. И хотя он жаждал покаяния, оно не приходило. Голова была занята другими вопросами: Зачем он тогда себя не убил? Зачем предпочел явку с повинной? Неужели так трудно преодолеть желание жить?

Напомним, что Ницше считал преступление залогом человеческого величия. С этой точки зрения Раскольников — ницшеанец, но ницшеанец слабый, немощный, в нем слишком мало от Наполеона и Магомета. Скорее всего, под настойчивым воздействием Сони сердце приговоренного возродится к жизни, и он начнет искать истинное раскаяние.

Ницшеанца же в полном смысле этого понятия частная неудача петербургского студента не заставила бы поставить под сомнение правоту самой идеологии. Характер, закалившись, сможет выдержать преступление, и воля к власти будет удовлетворена. «Смогу ли я переступить или нет?» — вполне ницшеанская формула.

Однако закономерно, что и другие персонажи Достоевского, одержимые люциферовской гордыней, более сильные и последовательные, чем петербургский студент, также терпят поражение. Ставрогин свое существование завершает самоубийством, и это самоубийство не столько физическое, сколько духовное, произошедшее от нежелания наслаждаться своей опустошенностью. К неверующему в Бога Ивану Карамазову приходит черт, дух лжи. Не важно: обман ли это зрения или призрак, родившийся в больном уме. Важно то, что фантом-двойник ведает тайные мысли героя, главная из которых — мысль о позволительности стать «новому» человеку чело-векобогом, чтобы «в новом чине, с легким сердцем» преодолеть любую нравственную преграду «раба-человека».

Однако ни у кого искушение, похожее на ницшеанский соблазн, не проявляется столь явственно, как у Кириллова. При этом учтем, герой не чужд мистике. Зажигая ночник перед иконой, он

испытывает чувство мистического страха-любви, хотя, оправдываясь, говорит, что возжигает огонь в память о старой женщине. Он жаждет самоотречения и, решаясь на самоубийство, идет на это в сознании свершаемого долга. Крайняя форма безбожия сопряжена, таким образом, с альтруистическими наклонностями. Атеист-безумец -так можно охарактеризовать этот тип. И Достоевский показал, что в подобном атеизме также налицо обреченность на неудачу. В самом деле, постулаты, из которых исходит Кириллов, как будто логически просты: «Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот Бог не будет» .

Новая, вторая фаза человеческой истории и есть фаза человекобожества, чтобы она началась, надо убить страх перед смертью, т. е. убить себя, чтобы убить Бога.

И здесь вновь возникает имя Ницше, который полностью реабилитировал самоубийство, утверждая, что философски его опровергнуть невозможно. Конспектируя и комментируя роман «Бесы», Ницше выписывает следующие слова Кириллова, в которых он оправдывает свой уход из жизни: «<…> это спасает людей и в следующем же поколении переродит физически ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою» . (Курсив наш. — О. К.)

Более того, с точки зрения Ницше, Христос сам провоцирует свою гибель («что делаешь, делай скорее»), он «еще торопит весь этот ужас», т. е. его убийство есть в какой-то степени и самоубийство . Интересно также, что немецкий философ называл Христа «политическим преступником», «анархистом», произносившим речи, «за которые и сегодня упекут в Сибирь» . «Слово «Сибирь» — это еще один след «фона» Достоевского» — проницательно замечает В. В. Дудкин .

Как говорилось выше, некоторые западноевропейские исследователи видят «мышкинские»

черты в ницшеанской интерпретации Христа. Но они есть и в Кириллове: детская улыбка, любовь к детям, а дети любят его (при виде Ставрогина начинают плакать). Так что «мышкинские» черты в ницшевском Христе могли иметь и другой источник — «Бесов». В. В. Дудкин заметил еще одно совпадение «Бесов» и «Антихриста». Решив пойти на самоубийство, Кириллов объясняет Ставрогину, что это не мешает ему любить жизнь. Сопоставим диалог героев Достоевского с размышлениями Ницше.

Кириллов: «- Жизнь есть, а смерти нет совсем».

Ставрогин: «- Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?».

Кириллов: «- Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут. И время вдруг останавливается и будет вечно <…> Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо» .

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

У Ницше сказано следующее: «Понятие о естественной смерти вообще отсутствует в Евангелии: смерть — не мост, не переход, совсем нет смерти, потому что она принадлежит лишь кажущемуся миру <…> И «смертный час» — тоже не христианское понятие; для проповедывающе-го «радостную весть» нет «часа», нет времени, нет и физической жизни с ее кризисами» . Только, — пишет исследователь, для Кириллова смерть — реальность, «тогда как для Христа Ницше она — призрак, атрибут фиктивного мира» . Возможны и другие точки соприкосновения и расхождения русского писателя и немецкого философа.

Кириллов — одновременно и теоретик, и практик человекобожеской идеологии. Он намерен провозгласить человекобога, чтобы доказать людям напрасность жертвы человекобога. Отсюда его девиз: «Нет в мире никакой тайны, которую не следовало бы разоблачить <…> Я выкажу свою волю; я заставлю твердо поверить, что я не верую. Я научу, я кончу и я отворю врата. И я спасу. Этим только спасутся все люди и преобразятся телесно в ближайших поколениях; ибо в их нынешнем телесном состоянии пока, как мне кажется, человек не может превзойти старинного Бога…» . Это и есть позиция сверхчеловека. Во многом герой «Бесов» похож на Раскольникова, но он более одержим своей идеей, хотя бы потому, что Раскольников решился убить другого, а Кириллов — себя. Именно поэтому смерть Кириллова противоположна смерти Христа. Как пишет Н. Бердяев, «Христос исполнил волю Отца. Кириллов исполняет свою волю <… > Христос открывает вечную жизнь в ином мире. Кириллов хочет утвердить здешнюю вечную жизнь <… > Путь Кириллова оканчивает-

ся смертью и не знает Воскресения. Смерть торжествует на пути человекобога <… > В Кириллове Достоевский показывает последние пределы человекобожества, внутреннюю гибель идеи че-ловекобога <…> обнаруживается внутренняя гибельность человекобожества для образа человека» .

Критика рационализма и безрелигиозного гуманизма, осуждение позитивистских теорий прогресса, нетерпимость к идее безраздельного царствования точных наук и нелепых утопических проектов, презрение к цивилизации, которая цела снаружи и треснула внутри, предчувствие грядущей катастрофы — все эти черты были присущи не только русской, но и западноевропейской мысли, что мы видели на примере сопоставления Достоевского с Ф. Ницше. Параллель прослеживается весьма отчетливо: если Ницше восставал против ханжеской буржуазной морали, то Достоевский отрицал то, что называл «женевскими идеями». И тот и другой предсказывали гибель рационализма; иконоборческий пафос германского мыслителя играл ту же роль, что и апокалиптические пророчества русского автора. Засилье научного позитивизма и атеизма привело к тому, что человечество по сей день ищет надежного духовного убежища, желая вырваться из тюрьмы современной цивилизации. Известны презрение Ницше к счастью, а также та важная роль, которую он придавал страданию и болезни в формировании духовного героизма. И точно так же Достоевский полагал, что не озабоченный высшими материями человек, считающий себя здоровым, приговорен к заурядному существованию и ограничен рамками заурядной повседневности. Все семейство Карамазовых, изображение которого выражает авторскую позицию, одержимо «жаждой жизни», «бешеным алкани-ем жизни», которое часто принимает уродливые формы, объясняемые именно чрезмерностью, интеллектуальным и эмоциональным «зашкаливанием» персонажей. Родственность критики объясняется, как мы видим, рядом общих мировоззренческих установок. На наш взгляд, во многом прав Л. Шестов, который пытался доказать, что Достоевский был ницшеанцем задолго до появления этого понятия . Но, конечно, под ницшеанством следует понимать не расхожие и потому искаженные представления о сверхчеловеке как «белой бестии», но весь тот комплекс антибуржуазных и антипозитивистских идей, о котором говорилось выше.

Оба — и немецкий философ, и русский писатель — не усыпляли человеческую совесть, обещая райские кущи на земле, они показывали людей такими, какими они являются в действительности, проклиная лживость великих мечтателей. Оба доказали и своим творчеством, и сво-

Т. В. Щербакова. Трактовка героического кодекса в трагедии «Спасенная Венеция» Т. Отуэя

ей судьбой, что, противясь Богу, человек восстает против смысла мира сего и всей человеческой истории, высшее назначение которой — быть ступенью к Царству Небесному. Афоризмы Ницше и великое пятикнижие Достоевского («Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы») созданы по принципу pro et contra и менее всего предполагают безапелляционность ответов на поставленные вопросы. В поисках истины человек должен отринуть путь духовной безмятежности и бесцельного прожектерства.

Но если Достоевский вкладывает богоборческие пассажи в уста своих героев, то Ницше как бы сам становится в этот ряд, будучи одним из них.

Примечания

1. Кантор В. К. Достоевский, Ницше и кризис христианства в Европе конца XX века // Вопросы философии. 2002. № 9. С. 54-67.

3. Ницше Ф. Из наследия // Иностранная литература. 1990. № 4. С. 195.

4. Дудкин В. В. Указ. соч. С. 48.

5. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л., 1972-1990. T. 10. С. 471.

6. Там же. С. 470.

7. Там же. T. 11. С. 10.

8. Там же. T. 14. С. 240.

9. Шестов Л. Соч.: в 2 т. Т. 1. На весах Иова (Странствования по душам). М., 1993.

10. Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923. С. 30.

11. Достоевский Ф. М. Указ. соч. T. 28. Кн. 1. С. 158-159.

12. Там же. С. 179.

13. Там же. С. 176.

14. Там же. T. 29. Кн. 1. С. 215.

15. Ницше Ф. Указ. соч. С. 192.

16. Дудкин В. В. Указ. соч. С. 50.

17. Ницше Ф. Указ. соч. С. 74.

18. Там же. С. 68.

19. Дудкин В. В. Указ. соч. С. 51.

20. Достоевский Ф. М. Указ. соч. T. 14. С. 23.

21. Там же. T. 10. С. 198.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

22. Ницше Ф. Указ. соч. С. 192.

23. Там же. С. 73.

24. Дудкин В. В. Указ. соч. С. 51 и сл.

25. Ницше Ф., Фрейд 3., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж. П. Сумерки богов. М., 1989. С. 46.

26. Там же. С. 44-45.

27. Дудкин В. В. Там же. С. 53.

28. Достоевский Ф. М. Указ. соч. T. 10. С. 188.

29. Ницше Ф., Фрейд 3., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж. П. Указ. соч. С. 53.

30. Дудкин В. В. Указ. соч. С. 54.

31. Достоевский Ф. М. Указ. соч. T. 10. С. 472.

32. Бердяев Н. Смысл творчества. М., 2004. С. 512.

33. Шестов Л. Указ. соч. С. 69-109.

УДК 82(091)

Т. В. Щербакова

ТРАКТОВКА ГЕРОИЧЕСКОГО КОДЕКСА В ТРАГЕДИИ «СПАСЕННАЯ ВЕНЕЦИЯ» Т. ОТУЭЯ

В статье на основе текстологического анализа трагедии Томаса Отуэя «Спасенная Венеция» выявляются отклонения от героического кодекса, характерного для пьес периода Реставрации, в результате которых возникло новое направление в английской драматургии.

Ключевые слова: героический кодекс, «Спасенная Венеция», Томас Отуэй, период Реставрации, жанр трагедии.

Keywords: heroic code, «Venice Preserved», Thomas Otway, Restoration, tragedy genre.

Театр и драматургия Англии периода Реставрации отличались ярко выраженной политической тенденциозностью и чутко реагировали на все происходящие в стране события и процессы. В определенной степени все постановки этого периода содержат в завуалированной форме «сюжеты» общественной и политической жизни государства. В художественном плане они представляли собой пеструю картину разнородных эстетических пристрастий и устремлений.

С одной стороны, «Спасенная Венеция, или Раскрытый заговор», шестая и последняя из трагедий Томаса Отуэя (1652-1685), была поставлена на сцене Дорсет Гардена 19 февраля 1682 г. и стала выражением политического кризиса 16781682 гг. С другой стороны, этой и несколькими более ранними пьесами («Дон Карлос» 1676, «Сирота» 1680) Отуэй дал трагедии периода Реставрации новое направление, которое станет очевидно через поколение в творчестве Николаса Роу (1674-1718). Может показаться, что дилемма главного героя напоминает ситуацию выбора между любовью и честью, типичной для героической драмы, но герои Отуэя отличаются от героев Драйдена: они больше страдают, чем действуют. Акцент смещается на судьбу и обстоятельства, которые наносят удары по благородному и честному герою, который не может справиться с силами, ополчившимися на него.

В 1678 г. никому не известный Тит Оутс под присягой заявил о заговоре католиков, будто бы замышлявших убить короля и возвести на пре-

Лев Шестов «Достоевский и Ницше» (Философия трагедии)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

XXIX

Итак, pereat mundus, fiam, пусть весь мир погибнет, подпольный человек не откажется от своих прав и не променяет их на «идеалы» сострадания и все прочие блага в том же роде, специально для него уготовленные современной философией и моралью. Для Достоевского это было страшной истиной, которую он с ужасом и стыдом решался высказывать от имени героев своих романов. У Ницше это новая и величайшая «декларация прав», ради которой и была им предпринята вся подземная работа. Отсюда и жестокость Ницше. Он стремится избавить себя и людей от «страданий». В этом отношении, как во многих других, он далеко ушел от учителя своей молодости, Шопенгауэра. Последний, как известно, учил людей искать в жизни покоя. «Никогда не следует, — писал он, — покупать наслаждения ценою страданий, ни даже хотя бы риском страдания, так как при этом за негативное, стало быть, за призрачное, платишь положительною, реальною ценою. Напротив, в барыше остается всегда тот, кто жертвует наслаждением, чтоб уйти от страдания». Эти слова чрезвычайно характерны для философии Шопенгауэра и для всякой философии вообще. Мудрость официальных мудрецов всегда смотрела на страдание как на нечто нелепое, бессмысленное, ненужное по самой своей сущности, чего следует во что бы то ни стало избегать. И так называемая житейская мудрость, поскольку она выражалась в словах, всегда точно так же относилась к страданию. Большинство народных поговорок рекомендуют умеренность и аккуратность как высшие добродетели, наилучше обеспечивающие человеку счастливое и спокойное существование. Не гонись за журавлем в небе, а бери синицу — только в руки. А между тем, человеческая жизнь, руководимая не поговорками и изречениями мудрецов, а такая, какой она была во все времена и у всех народов, представляется именно вечной, неустанной погоней за недающимся в руки счастьем, этим журавлем в небе, от которого нас так предостерегали всегда моралисты. От синиц с отвращением бегут, хотя их насильно почти суют всем в руки. Генрих IV мечтал о том, чтобы у каждого поселянина была по воскресеньям к обеду курица. Если бы и поселяне видели в курице свой идеал и стремились только к спокойной и тихой жизни, жертвуя, как учат Шопенгауэр и поговорки, «наслаждением», только бы не страдать, может быть, история человечества была бы менее ужасна. Но поселяне, как и их правители, иначе смотрели на жизнь и никогда не ставили своим идеалом безболезненное существование. Наоборот, человек такой, каким создала его природа, за мгновение счастья, за призрак счастья готов принять целые годы страдания и великого несчастья. В таких случаях он забывает всякие расчеты, всякий счет и идет вперед к неизвестности, часто на верную гибель. Где правда, в словесной ли мудрости или в действительности? Точно ли нужно так бояться неизвестности, страдания и гибели, как привыкли думать мы, учившиеся люди, черпающие свои суждения из веками накопленных книг, или простой человек, не разучившийся доверять своим непосредственным побуждениям, знает больше, чем ученейшие философы? С точки зрения современной положительной науки тут, конечно, и вопроса не может быть. Но Достоевский, побывавший в каторге, узнал от своих товарищей по заключению, т. е. у людей, которых бесстрашие перед страданием привело в мертвый дом, иную истину. Из каторги он вынес «убеждение», что задача человека не в том, чтоб плакать над Макаром Девушкиным и мечтать о таком будущем, когда никто никого уже не будет обижать, а все устроятся спокойно, радостно и приятно, а в том, чтоб уметь принять действительность со всеми ее ужасами. Не хотелось, о, как не хотелось ему принимать эту каторжную истину! Он думал сперва, что отделается от нее платоническим уважением и снова заживет по-старому! Но не человек гоняется за истиной, как полагал Шопенгауэр, а истина за человеком. Каторжная мудрость нагнала Достоевского через много лет, когда он уже жил далеко от Сибири, в Петербурге, среди окружавших его положительных мыслителей, и заставила его признать себя, служить себе. «Русский народ любит страдания» — это не был парадокс, как думали противники Достоевского, — это была истина, только истина из другого мира, о котором пишущие люди забыли, о котором вспоминали лишь затем, чтоб с сверкающими от негодования глазами сказать: его не должно быть. Не должно быть, когда он есть! Достоевский отвечал на это: любите не воображаемый, осчастливленный, а несчастный, безобразный, отвратительный народ. Живите его жизнью. Можете вы это, хотите вы этого? Ваша же помощь, все ваши реформаторские затеи — самое последнее дело. И в этом увидели парадокс — те «добрые и справедливые», которые пророчески вдохновлялись общественными идеалами и будущим человеческим счастьем…
Теперь вслед за Достоевским является Ницше. И он пришел из каторги — из подземного мира, из области трагедии, откуда нет уже возврата в мир обыденности. Послушайте его — он доскажет то, чего не успел, а может быть и не умел объяснить Достоевский: «Я же радуюсь, — говорит Заратустра, — великому греху, как моему великому утешению. Но это сказано не для длинных ушей. Не всякие уста имеют право на это слово. Это тонкие, дальние вещи. И бараньим копытом их не должно касаться. Вы, высшие люди! Думаете ли вы, что я пришел сюда затем, чтобы исправить то, что вы испортили? Или чтоб удобнее постелить страждущим? Или вам, потерявшим путь, заблудившимся, указать легчайшую дорогу? Нет, нет, трижды нет! Все чаще и чаще лучшие из вас будут гибнуть, ибо вам будет все труднее и труднее». Необходимая оговорка: «Не всякие уста имеют право на эти слова». Надземные люди думают и должны думать (для них есть и обязательная мораль должного и недолжного) иначе. Но Достоевский и Ницше говорили и вправе были говорить от имени подземных людей — этого, конечно, никто оспаривать не станет, даже среди тех, которые не хотят считаться с их воззрениями. Впрочем, если и станут оспаривать — беды большой в этом не будет, философия трагедии далека от того, чтоб искать популярности, успеха. Она борется не с общественным мнением; ее настоящий враг — «законы природы», людские же суждения ей страшны лишь настолько, насколько своим существованием они подтверждают вечность и неизменность законов. Как бы ни был смел одинокий мыслитель, от времени до времени его невольно охватывает ужас при мысли, что большинство, «все», которых он учится презирать, в конце концов все же, быть может, правы. Но если против него разговаривающие и пишущие собратья, то за него молчащий и живущий особенной, неисследованной и таинственной жизнью народ. Не те «умные мужики», у которых ищет подтверждения своему учению гр. Толстой, а тот неумный, грубый, простой народ, который нужно переучивать, переделывать, просвещать, словом, приспособлять к нашим идеалам. Народ, который если и знает поговорки, то живет, во всяком случае, по иной мудрости, которую мы не в силах дискредитировать в его глазах ни обществами трезвости с чайными, ни школами, ни душеспасительной литературой, ни прогрессом. Он не возражает нам, он даже соглашается с нами, пьет иногда наш чай, читает сочиненные для него гр. Толстым сказки и умиляется им, но жить продолжает по-своему, ища своих радостей и бесстрашно идя навстречу своим страданиям. И это не только русский народ, как писал Достоевский, а всякий. Во Франции, в Италии, в Германии вы видите то же, что и в России. Идеалы о курице к воскресному обеду и всеобщем счастии выдумывались всегда учителями, учеными людьми. Оттого, вероятно, они никогда и не будут осуществлены, хотя оптимисты и полагают, что их царство близко. Уже то обстоятельство, что стали возможны учителя вроде Достоевского и Ницше, проповедующие любовь к страданию и возвещающие, что лучшие из людей должны погибнуть, ибо им будет все хуже и хуже, показывает, что розовые надежды позитивистов, материалистов и идеалистов были только детскими грезами. Трагедии из жизни не изгонят никакие общественные переустройства и, по-видимому, настало время не отрицать страдания, как некую фиктивную действительность, от которой можно, как крестом от черта, избавиться магическим словом «ее не должно быть», а принять их, признать и, быть может, наконец, понять. Наука наша до сих пор умела только отворачиваться от всего страшного в жизни, будто бы оно совсем не существовало, и противоставлять ему идеалы, как будто бы идеалы и есть настоящая реальность. Для «интеллигенции» наступило трудное время. Прежде она плакала над страдающим народом, взывала к справедливости, требовала иных порядков и, кстати, не имея на это никаких прав, обещала иные порядки и радовалась своей готовности и своему искусству притворяться и лгать, видя в этом исключительное нравственное качество. Теперь к ней предъявлено новое требование. Не наукой, конечно, — наука ведь создавалась учеными и требовала лишь того, что ученым легче всего было исполнить. Теперь жизнь явилась к нам с своими требованиями. Она об идеалах и не вспоминает. С загадочной суровостью она своим немым языком говорит нам нечто такое, чего мы никогда не слышали, чего мы и не подозревали. Ницше и Достоевский только истолковывают ее непонятный язык, когда говорят, что нам будет все хуже и хуже. Наши расчеты не оправдались. Не у поселян будет к воскресному обеду курица, а у нас отнимутся все и материальные, и духовные блага, которыми нас дарила наука. И лишь тогда, когда не останется ни действительных, ни воображаемых надежд найти спасение под гостеприимным кровом позитивистического или идеалистического учения, люди покинут свои вечные мечты и выйдут из той полутьмы ограниченных горизонтов, которая до сих пор называлась громким именем истины, хотя знаменовала собой лишь безотчетный страх консервативной человеческой натуры пред той таинственной неизвестностью, которая называется трагедией. Тогда, быть может, поймут, отчего Достоевский и Ницше ушли от гуманности к жестокости и на своем знамени начертали странные слова: Wille zur Macht. Задача философии не в том, чтобы научить нас смирению, покорности, самоотречению. Все эти слова были выдуманы философами не для себя, а для других. Когда гр. Толстой говорит: исполняйте волю пославшего вас сюда и слово «пославшего» пишет с маленькой буквы, мы понимаем уже, что он вслед за другими, существовавшими до него проповедниками, требует от нас того, чтоб мы исполняли его собственную волю. Не давая себе в том отчета, он в привычной нам и потому не оскорбляющей слуха форме повторяет слова Ницше и подпольного человека: pereat mundus, fiam. Для всех людей, в конце концов, существует только этот один последний закон (у Достоевского «высшая идея»). Но «великие» более или менее смело выражают его, а невеликие — таят про себя. Закон же остается одним для всех. Не вправе ли мы в его универсальности видеть признак его силы и признать поэтому, что «санкция истины» за героем подполья? И что декларация прав, возвещенная Ницше и его Wille zur Macht, есть нечто большее, чем идеалы и pia desideria, которыми были до сих пор полны ученые книги? Может быть, подпольный человек был несправедлив к «законам природы», когда говорил, что они более всего обижали его! Ведь они же, эти законы, дали ему, ничтожному, презренному, всеми отвергнутому существу гордое сознание его человеческого достоинства, приведши его к убеждению, что весь мир стоит не больше, чем один подпольный человек!
Так или иначе — философия трагедии находится в принципиальной вражде с философией обыденности. Там, где обыденность произносит слово «конец» и отворачивается, там Ницше и Достоевский видят начало и ищут. В «Also sprach Zarathustra» есть рассказ о «безобразнейшем человеке», символически рисующий собственную ужасную жизнь Ницше. Он слишком велик и я могу привести здесь только отрывки из него, но рекомендую читателю, интересующемуся философией Ницше, прочесть его целиком и по возможности в подлиннике. «Ландшафт внезапно изменился, и Заратустра вошел в царство смерти. Здесь высились черные и красные скалы, но не было ни травы, ни дерева, не слышно было птичьих голосов. Это была долина, которой избегают все звери — даже хищные. Только особого рода безобразные, толстые, зеленые змеи приползают сюда под старость умирать. Оттого пастухи и называли эту долину Змеиной смертью. Заратустра погрузился в мрачное размышление: ему казалось, что он однажды уже стоял здесь. Многое тяжелое вспомнилось ему, так что он все замедлял и замедлял шаг, и, наконец, остановился. Но, поднявши глаза, он увидел на дороге что-то похожее с виду на человека, но едва ли человека: что-то, чему и названия найти нельзя». Это и был «безобразнейший человек», ушедший от людей в мрачную долину Змеиной смерти. Отчего он ушел от людей? «Они (люди) преследуют меня, — говорит безобразный человек Заратустре, — теперь ты мое последнее убежище. Они преследуют меня не своей ненавистью, не своими солдатами: над всем этим я бы смеялся, я бы даже гордился, радовался этому! Разве до сих пор успех не был у тех, которых хорошо преследовали? Ибо кто хорошо преследует, тот научается и следовать: ведь он находится всегда позади. Но их сострадание — от их сострадания я бегу и ищу у тебя убежища. О, Заратустра, защити меня, ты — последняя моя надежда, единственный человек, понявший меня». Такие люди, обитатели «Змеиной смерти», приходят искать надежды у Заратустры. И чего им нужно? Слушайте дальше. Безобразнейший человек говорит: «Каждый на твоем месте бросил бы мне милостыню — свое сострадание, словом или взглядом. Но я не нищий, ты угадал это; я сам богат великим, страшным, безобразнейшим, неизреченнейшим. С трудом вырвался я из толпы сострадательных людей и пошел искать того единственного человека, который учит теперь, что сострадание навязчиво — тебя, о, Заратустра, который учит, что нежелание помочь более благородно, чем выпрыгивающая вперед добродетель; но сострадание называется теперь добродетелью у всех маленьких людей: они не умеют уважать великое несчастье, великое безобразие, великую неудачу»… Уважать великое безобразие, великое несчастие, великую неудачу! Это последнее слово философии трагедии. Не переносить все ужасы жизни в область Ding an sich, за пределы синтетических суждений a priori, а уважать! Может идеализм или позитивизм так относится к «безобразию»? Когда Гоголь сжег рукопись второго тома «Мертвых душ», его объявили сумасшедшим — иначе нельзя было спасти идеалы. Но Гоголь был более прав, когда сжигал свою драгоценную рукопись, которая могла бы дать бессмертие на земле целому десятку не «сумасшедших» критиков, чем когда писал ее. Этого идеалисты не допустят никогда, им нужны «творения Гоголя» и нет дела до самого Гоголя и его «великой неудачи, великого несчастья, великого безобразия». Так пусть же они навсегда покинут область философии! Да и зачем она им, наконец? Разве их заслуги недостаточно оправдываются ссылкой на железные дороги, телеграфы, телефоны, потребительные общества и даже на первый том «Мертвых душ», поскольку он способствует прогрессу? Философия же есть философия трагедии. Романы Достоевского и книги Ницше только и говорят, что о «безобразнейших» людях и их вопросах. Ницше и Достоевский, как и Гоголь, сами были безобразнейшими людьми, не имевшими обыденных надежд. Они пытались найти свое там, где никто никогда не ищет, где по общему убеждению нет и не может быть ничего, кроме вечной тьмы и хаоса, где даже сам Милль предполагает возможность действия без причины. Там, может быть, каждый подпольный человек значит столько же, сколько и весь мир, там, может быть, люди трагедии и найдут то, чего они искали… Люди обыденности не захотят переступить в погоне за таким невероятным «быть может» роковую черту. Но ведь их никто и не зовет к этому. Оттого-то и вопрос поэта: aimes-tu les damnes, dis-moi, connais-tu l’iremissible?

Примечания

1) Соч. Достоевского, т. 9, стр. 342 (издания Маркса).

2) Т. 3, ч. 2, с. 74.

3) Nietsche’s Werke. T. VIII, 158.

4) «Униженные и оскорбленные», с. 29.

5) Соч., т. 9, с. 175.

6) Ib., 172.

7) Т. 9, с. 342.

8) «Зап. из мертвого дома», с. 289.

9) Т. 3, с. 168.

10) Ib., 232.

11) Т. 9, с. 154.

12) Ib., c. 157.

13) «Записки из подполья», с. 171.

14) Т. 11, с. 264.

15) «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше».

16) «Записки из подполья», с. 107.

17) Ib., с. 77.

18) «Записки из подполья», с. 90.

19) «Гражданин», 1873 г., № 50.

20) «Преступление и наказание», с. 260.

21) «Преступление и наказание», с. 272.

22) «Преступление и наказание», с. 115.

23) «Братья Карамазовы», с. 280.

24) Соч., т. X, с. 425.

25) «Преступление и наказание», с. 539.

26) Соч., т. X, с. 424.

27) «Братья Карамазовы», с. 700.

28) «Преступление и наказание», с. 541.

29) «Братья Карамазовы», с. 272.

30) «Братья Карамазовы», с. 702.

31) «Идиот», с. 184.

32) «Братья Карамазовы», с. 420.

33) Ницше, т. II, с. 376.

34) Соч., т. II, с. 86.

35) Соч., т. VI. Das Grablied.

36) Соч., т. VII, с. 292.

37) Соч., т. I, с. 3.

38) Соч., т. I, с. 398.

39) Соч., т. XI, стр. 130.

40) Соч., т. XI, с. 153.

41) Соч., т. II, предисловие.

42) «Братья Карамазовы», с. 769.

43) Соч., т. III, с. 9.

44) Соч., т. VIII, с. 74.

45) Соч., т. X, с. 452.

46) Соч., т. VIII, с. IX.

47) Соч., т. III, с. 10.

48) Соч., т. III, с. 33.

49) Соч., т. II, с. 11.

50) Forster-Nietzsche. Das Leben Friedrich Nietzsche’s, т. II, с. 296.

51) Соч., т. VI, с. 10.

52) Соч., т. II, с. 292.

53) Forster-Nietzsche, т. II, с. 296.

54) Соч., т. 1, с. 410.

55) Соч., т. XI, с. 133.

56) Соч., т. VI, с. 3.

57) Соч., т. III, с. 49.

58) Соч., т. III, с. 4.

59) Считаю необходимым оговориться, что я излагаю мнение Милля «своими словами». Милль, разумеется, не говорит о «завтра» (завтра он оберегает для позитивизма), не упоминает и о движущихся горах или текущих вспять реках: все эти конкретности я прибавил уже от себя, ради наглядности, конечно. Во избежание же нареканий приведу и соответствующую цитату из его «Логики»: «Я убежден, что всякому человеку… будет нетрудно представить себе, что в одной из многих сфер, на которые звездная астрономия делит теперь вселенную, события могут следовать одно за другим случайно, без всякого определенного закона. Ни в нашей опытности, ни в нашей духовной природе ничто не представляет достаточной или хоть какой-либо причины верить, чтоб нигде этого не было. Предположим (и это вполне возможно вообразить), что настоящий порядок вселенной окончился и что наступил хаос, в котором нет определенной последовательности событий и прошедшее не ручается за будущее. Если б какой-либо человек чудом остался жив и был свидетелем этой перемены, то, наверно, скоро перестал бы верить в какое бы то ни было единообразие, т. к. самое единообразие перестало бы существовать» («Система логики», книга III, гл. XXI, § 1).

60) Соч., т. VII, с. 16.

61) Соч., т. VII, с. 12.

62) Coч., т. VI, Die Heimkehr.

63) Соч., т. V, с. 51.

64) Соч., т. IV, с. 311.

65) Соч., т. V, с. 253.

66) Соч., т. IV, с. 23.

67) Also sprach Zarathustra, Das andere Tanzlied.

68) Соч., т. V, с. 245.

69) Соч., т. VII, с. 435.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *