Соловьев три разговора

УДК 130.2:2:82.09 ББК 87.3(2)51:83

О.В. ПАРИЛОВ

Нижегородский государственный педагогический университет

«ТРИ РАЗГОВОРА…» ВЛ. СОЛОВЬЁВА И СОВРЕМЕННОЕ ТОЛЕРАНТНОЕ ОБЩЕСТВО

Раскрывается сущность понятия толерантности, истоки происхождения данной ценности и ее интерпретация в современном глобализирующемся мире. Толерантность рассмотрена сквозь призму «Трех разговоров…» Вл. Соловьёва. Великий русский философ в итоговом произведении утверждает идею непримиримой борьбы со злом, а значит, отрицания возведенной в абсолют толерантности — таков основной вывод статьи.

Ключевые слова: толерантность, общечеловеческие ценности, либерализм, личность, конформизм, Вл. Соловьёв, «Триразговора.», добро и зло, война и мир, «Краткая повесть об антихристе».

В постперестроечные годы радикально трансформировалось сознание подавляющего большинства россиян: привычные аксиологические установки советского времени — коллективизм, патриотизм, семья и др. — постепенно поблекли, уступив место иным ценностям, одна из которых — толерантность. Еще 20 лет назад о ней ничего не знали, и по сию пору это понятие воспринимается как образчик заимствованного новояза, но пропагандируется толерантность столь активно, что возникает стойкое ощущение, будто важнее этой ценности нет. Сайтами с одноименным названием заполнен Интернет; на эту тему написаны горы пропагандистской литературы; воспитание толерантности у молодого поколения видится важнейшей задачей современной педагогики: «факторы коммуникабельности и толерантности» ставятся во главу угла Концепцией модернизации Российского образования до 2010 года, так что иные ценности отступают на второй план1; повсеместно практикуются бесконечные «уроки толерантности» в школе.

Прежде всего, необходимо прояснить суть данного понятия. Чтобы не быть голословными, станем исходить из этимологического значения термина «толерантность» и из формулировки, данной в словаре: «Толерантность (от лат. 1о1егапйа — терпение) проявляется в терпимости к чужим мнениям, верованиям, поведению. Толерантность — это моральное качество личности или состояние общественных нравов, характеризующееся сдержанностью моральных оценок, неагрессивным способом восприятия морального и социального зла»2.

Итак, высшее достоинство носителя духа толерантности — способность терпеть и «не агрессивно воспринимать» любые явления, в том числе и откровенное зло. Речь в данном случае не идет о том, чтобы понять другого, а идет о том, чтобы терпеть его, хотя бы и внутренне протестуя; терпеть сквозь зубы. Те, кто насаждает данную ценность, очевидно, хотели бы видеть Россию большим домом терпимости.

Где же искать истоки толерантного миропонимания? Толерантность -одна из так называемых «общечеловеческих», то есть, читай, европейско-американских ценностей, активно пропагандируемых в России в последние годы. Она — плоть от плоти западного эгалитарно-либерального духа, утверждение и расползание по миру которого определил К. Леонтьев еще в XIX веке. Чертами эгалитарного либерализма выступают: рациональный и утилитарный подход к жизни, мещанство, гуманистический эгоцентризм, идея псевдоравенства. В социальной практике Запада это проявилось в ослаблении «религиозных антитез,… целые страны становятся похожими, бледнеют характеры», фетишизируются права личности, причем любой (то есть человек греховный, полный страстей и пороков превозносится и требует к себе исключительного внимания и интереса), дополняется эта установка абсолютизацией равенства — «полного, экономического, полового». Неизбежные плоды данных мировоззренческих установок, по К. Леонтьеву, — разложение общественной жизни — «слепые» надежды «на земное счастье, земной гуманный утилитаризм», измельчение идеала — «средний человек; буржуа спокойный среди миллионов точно таких же средних людей, тоже покойных»3. Нетрудно обнаружить в современной толерантности обозначенные еще 150 лет назад К. Леонтьевым черты.

Верно трактует духовные основы толерантности в современном глобализирующемся мире А.В. Брагин: «Предельно атомизированное общество продолжает существовать как целое в силу не столько внутренних, духовных регуляторов, сколько внешних — правовых, стоит рухнуть которым — и начнется «война всех против всех». Данное обстоятельство обусловливает хрупкость существующей социальной системы, для сохранения которой требуются постоянные уступки человеческому эгоизму и греху. Отсюда абсолютизация требований толерантности, политкорректности, ненасилия»4.

К чему неизбежно приведет утверждение и насаждение духа толерантности? Во-первых, к размыванию и дискредитации моральных ценностей и установок. То, что в традиционном обществе оценивается как грех, порок, в толерантном обществе уже квалифицируется как самовыражение личности. Пропагандисты духа толерантности самовольно открывают «ящик Пандоры»: предоставляют человеку право самому определять, что допустимо с моральной точки зрения, а что нет. Остальным же предписывается априори принимать любой тип поведения, терпимо к нему относиться. Так, в энциклопедии Кольера толерантность трактуется как «стремление и способность к установлению и поддержанию общности с людьми, которые отличаются в некотором отношении от превалирующего типа или не придерживаются общепринятых мнений»5. С точки зрения современного толерантного общества, гомосексуалист — это особенная

личность, «не придерживающаяся общепринятых мнений». Отныне он претендует на особое толерантное отношение к себе. Но те же претензии, в принципе, может заявить и педофил. Чем он хуже представителя сексуальных меньшинств?

Подобная тенденция толерантного отношения к пороку, в частности, отразилась в «Новом планетарном гуманизме», возникшем в наши дни по инициативе ведущих западных ученых, философов (в их числе 10 нобелевских лауреатов) и поддержанном некоторыми российскими интеллектуалами. Суть «Нового планетарного гуманизма» изложена в опубликованном «Гуманистическом манифесте 2000″6. Планетарные гуманисты утверждают, что «государство должно допускать сосуществование широкого многообразия моральных ценностей», т.е. налицо абсолютный моральный релятивизм. Следствие подобного подхода — отсутствие каких-либо моральных ограничений в стремлении удовлетворять «священные» права человека — планетарные гуманисты выступают за сексуальное просвещение детей, открыто защищают гомосексуализм, браки между родственниками: «Супружеские пары одного пола должны обладать теми же правами, что и гетеросексуальные пары. Не должны запрещаться… и браки между родственниками» 7.

Во-вторых, толерантность, как внутренняя установка личности, неизбежно приведет к равнодушию и бесчувствию: постепенно привыкая заранее со всем соглашаться, терпимо относиться ко всему, человек отучится различать добро и зло, будет индифферентно относиться к любым социальным и личностным проявлениям. Не случайно Г.К. Честертон определяет толерантность как «добродетель людей, которые ни во что не верят». «Способность подавлять чувство неприятия»8 (так определяет суть толерантности Е.И. Касьянова), сформировавшись как экзистенциальная интенция, неизбежно выработает в личности иммунитет к откровенно греховному. Апологеты толерантности обрекают человека на неизбежную разорванность сознания: с одной стороны, призывают взращивать, всячески культивировать настрой на «взаимное понимание и согласование самых разных. установок, ориентаций, не прибегая к насилию,. а используя. сотрудничество»9. С другой стороны, побуждают сдерживать «чрезмерное неадекватное обстоятельствам повышение толерантности», не замечая, что обозначенные установки исключают друг друга. Если учесть признание Е.И. Касьяновой, что «применительно к толерантности понятие меры, границы пока не исследовано»10, остается открытым вопрос, к чему относиться толерантно, а что терпеть недопустимо.

Удивительное явление современного бытия — откровенное зло перестает быть опознаваемо, например, прямая пропаганда, в том числе и государственным телеканалом, пороков и низменных инстинктов (сериал «Школа»). Всеобщему осуждению подлежит лишь то, на что дана санкция властей. Современный массовый человек, воспитанный в духе толерантности, перестает реагировать на вопиющие события, в частности, на то, что в центрах крупных мегаполисов сжигают деревянные дома (нередко вместе с людьми), расчищая площадку под застройку.

Нынешние изуверы, сжигающие спящих людей в их домах, сродни выведенным Вл. Соловьёвым в «Трех разговорах.» разбойникам-башибузукам,

сжегшим заживо обоз беглых армян11. Персонаж повествования — Генерал истребляет извергов и считает это главным «добрым делом» своей жизни. В этом сюжете недвусмысленно просматривается центральная этическая установка Вл. Соловьёва, ответ на ключевой вопрос — имеет ли человек право покарать явное зло. «Три разговора…» были написаны в обличение толстовства — предтечи современного толерантизма. Последний доводит толстовскую идею непротивления злу до крайности, до абсурда — игнорирует зло, трактуя его как «личностное самовыражение», «реализацию личных прав». Поэтому анализируемое произведение спустя 110 лет звучит не просто актуально, но и пророчески. В противовес нынешним защитникам толерантности, философ побуждает прямо обличать зло: «Равнодушие и снисходительное пренебрежение. не у места. общественная совесть громко требует, чтобы дурное дело было названо своим настоящим именем»12; более того, призывает прибегнуть к его физическому уничтожению, если иные средства исчерпаны — «меч воина или перо дипломата. должны оцениваться по своей действительной целесообразности» в борьбе со злом.

Согласно мыслителю, недопустимо присущее толерантизму стремление размыть границу между добром и злом; добро и зло субстанциональны, имеют метафизическую природу («с нашими представлениями о добре и зле связана Божья воля»13), следовательно, их разграничение абсолютно. Всемирная история прочитывается как «всемирный суд Божий», т.е. «долгая тяжба» между добром и злом, предполагающая напряженную нравственную борьбу. Невозможен толерантный конформизм, т.е. механическое соединение людей в абстрактное братство, ибо «братья бывают разные». Здесь автор ссылается на евангельскую максиму, что Христос пришел не «мир принести», но «разделение». В. Соловьёв констатирует: Спаситель являет истину, которая, как и добро, разъединяет. В противовес защитнице толерантности Е.И. Касьяновой, трактующей «мир» и «гуманизацию человеческих отношений» как однозначное «добро»14, мыслитель уточняет: лишь тот мир «хороший», который «основан на разделении между добром и злом, между истиной и ложью»; соответственно, мир, базирующийся «на смешении, или внешнем соединении, того, что внутренне враждует между собой», — «дурной мир»15. Так что мир миру — рознь.

Автор уверен, что «нравственный порядок. или воля Божья сами собою в мире не совершаются». Следовательно, не противодействуя злу, человек неизбежно становится его соучастником: если «моралист» не остановит насильника, но «допустит злодеянию совершиться под аккомпанемент его хороших слов», то он достоин лишь отвращения16.

Мыслитель словами своих героев фиксирует характерные психологические черты непротивленца — эти черты недвусмысленно просматриваются и в современном поборнике толерантности. Это равнодушие и безучастие — готов и «башибузука, поджаривающего младенцев, назвать евангельским разбойником. единственно для того, чтобы как-нибудь зла пальцем не тронуть»; конформизм и «возведенная в абсолютное правило» терпимость (в интерпретации автора — «вежливость, лишенная здравого смысла и чувства живой действи-

тельности»17). В данном контексте, философ, используя иронию, сарказм, повествует о человеке, у которого желание угодить всем «перешло в манию» и в конце концов погубило его. Еще более комичен образ камергера Деларю, благодарящего и всячески ублажающего собственного насильника (стихотворение в «Третьем разговоре»). Печальная участь камергера свидетельствует о том, что непротивленчество не способно нейтрализовать зло, напротив, содействует его нарастанию.

Особо щепетильный вопрос — вопрос о национально-религиозной толерантности. Мы убеждены, что религиозной толерантности как таковой быть не может в принципе. Религиозный человек никак не может признать и принять, по определению, чужой веры как равной своей собственной. Для верующего его религия является единственно верной и истинной и, соответственно, другая религия представляется ложной или, по крайней мере, не обладает всей полнотой истины. Принять душой иную веру для него означает смириться с ложью. Религиозная толерантность означает неизбежное угашение религиозности, говоря языком Нового Завета, — «теплохладность», которую осудил Бог на погибель. В ироничной форме, словами Дамы, осуждает ее и Вл. Соловьёв: «А вот американцы прекрасно свое дело устроили. Ото всех вер к ним духовные лица приехали. Епископа католического председателем сделали. Он им Отче наш по-английски прочел, а буддийские и китайские жрецы-идолопоклонники учтиво ему отвечают: «Oh yes! All right, Sir! Мы никому зла не желаем и только об одном просим: чтобы ваши миссионеры уехали от нас куда-нибудь подальше. Потому что ваша религия чрезвычайно как хороша для вас, и, что вы ее исполняете, мы в этом не виноваты, а для нас наша религия всех лучше»18.

Что касается национальной толерантности, с одной стороны, безусловно, недопустимы ксенофобия, разжигание национальной ненависти. Но с другой стороны, в ходе проповеди толерантности сегодня вообще отрицается национальное начало как таковое, проповедуется одинаковость людей, неразличение их по национальному признаку. Вот в качестве образца — выдержка из упоминавшегося нами «Гуманистического манифеста 2000»: «Этносы являются продуктом былой социальной и географической изоляции, более не свойственной открытому мировому сообществу». Идеал планетарных гуманистов -лишенный национальных отличий аморфный всечеловек: «Пора ввести в обиход новый способ идентификации человека — принадлежность к мировому сообществу»19. В отношении же государствообразующей русской нации нередко действуют сегодня двойные стандарты: попытки пропагандировать русские национальные ценности объявляются либеральной общественностью «красно-коричневой чумой», рецидивами фашизма. Нет ничего плохого в исповедании своих национальных ценностей и традиций, в национальной солидарности. Нужно смотреть правде в глаза: что помогает сегодня выжить и социализироваться мигрантам на чужой территории, в чужой языковой и культурной среде? — национальная взаимовыручка и взаимопомощь. Что губит сегодня русскую нацию? — национальное разобщение и взаимное отчуждение.

В «Трех разговорах.» темы национальной идентификации, национальной солидарности поднимает одна из самых противоречивых фигур — Поли-

тик. С одной стороны, он — воплощенная толерантность: «Конечно, недаром по-французски politesse и politique в ближайшем родстве. И заметьте, что для этого вовсе не требуется никаких чувств, никакого этого благоволения, о котором напрасно помянул Генерал. Если я на кого-нибудь не бросаюсь и не грызу его голову зубами, то ведь это не значит, чтобы я имел к нему какое-то благоволение. Напротив, я могу питать к нему в своей душе самые злобные чувства, но, как человеку культурному, мне такая грызня прямо гадка»20. Но с другой стороны, его высказывания по национальному вопросу сегодняшняя толерантная публика могла бы расценить как откровенно шовинистические. Прежде всего, для Политика лишенный национальных отличий всечеловек есть понятие пустое: «Если мы своим существительным признаем это отвлеченное понятие, то мы должны прийти к эгалитарной безразличности и нацию Ньютона и Шекспира ценить не больше, чем каких-нибудь папуасов»21. Недвусмысленно Политик делит нации на высшие и низшие, недоразвитые в культурном отношении: «Ведь папуасы и эскимосы — люди; но я не согласен считать своим существительным то, что у меня общее с папуасом и эскимо-сом»22. Более того, он отстаивает право высшей нации господствовать над низшей, например, завоевателей, но носителей более высокой цивилизации -англичан над «низшими» — бурами в Южной Африке23. Эти идеи отчасти про-вокационны, но с чем нельзя не согласиться, то это с отстаиваемой автором установкой на внутринациональную солидарность, звучащую в противовес призывам нынешних толерантных гуманистов любить все нации одинаково: «Я вот человек кроткий, так в любви я гораздо более солидарен с каким-нибудь белым или сизым голубем, нежели с черным маврой Отелло, хоть и он тоже человеком называется» (Господин Z); «Я могу и, пожалуй, должен жалеть и беречь всякого человека, как и всякое животное, — блажен муж иже и скоты милует; но признавать себя солидарным, своим я буду не с какими-нибудь зулусами или китайцами, а только с нациями и людьми, создававшими и хранившими все те сокровища высшей культуры, которыми я духовно питаюсь» (Политик). Автор завещает нам «беречься от ошибок безразличной эгалитарности»24.

Сущностные черты современного поборника толерантности четко просматриваются в главном персонаже «Краткой повести.» — антихристе. Прежде всего, это самозванство, мимикрия. Антихристово дело — «морочить», обольщать людей. Подобно тому, как нынешняя толерантная всеядность рядится в красивые одежды «Нового гуманизма», так и антихрист маскируется под «обманчивую и соблазнительную личину добра»25. Еще одна особенность — эгоизм, непомерная гордыня («любил он только одного себя»). Современный толерантный «Новый гуманизм» густо замешан именно на этом чувстве. Наконец, одна из главных особенностей, также коррелирующая с нынешними установками толерантизма, — это стремление всячески потворствовать греховному и неисправленному человеку, тем самым культивируя в нем порок: «Христос, проповедуя и в жизни своей проявляя нравственное добро, был исправителем человечества, я же призван быть благодетелем этого отчасти исправленного, отчасти неисправимого человечества. Я дам всем людям все, что нужно»26.

Черты современного толерантного общества отчетливо проступают в сочинении антихриста «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию», а именно стремление всех примирить в «равенстве всеобщей сытости»; растворить в аморфном едином целом всякую греховность и односторонность; следовательно, отпадет надобность в их преодолении: «Всякому одностороннему мыслителю или деятелю легко будет видеть и принять целое лишь под своим частным наличным углом зрения, ничем не жертвуя для самой истины, не возвышаясь для нее действительно над своим я, нисколько не отказываясь на деле от своей односторонности, ни в чем не исправляя ошибочности своих взглядов и стремлений, ничем не восполняя их недостаточность»27. Пророчески мыслитель описывает восторженное принятие толпой этих соблазнительных идей: «Никто не будет возражать на эту книгу, она покажется каждому откровением всецелой правды… чудный писатель не только увлечет всех, но он будет всякому приятен»28.

В современном контексте пропаганда толерантности прочитывается как часть глобальной культуры постмодерна, основной чертой которой является размывание традиционных скреп и устоев. В категориях «деконструкция», «де-центрация», «смерть субъекта» прочитываются гениально предсказанные великим Владимиром Соловьёвым антихристовы установки духовной смерти человека.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Примечания

1 Концепция модернизации российского образования на период до 2010 года // Вестник образования России. 2002. № 6. С. 35.

2 Википедия. Свободная энциклопедия // www.russia-talk.com/rf/irinarkh.htm.

3 Леонтьев К.Н. Избранное. М.: Рарогъ, Московский рабочий, 1993. С. 95.

4 Брагин А.В. Консервативная апология духовного наследия В.С. Соловьёва: проблема ненасилия, толерантности в эпоху глобализации и неолиберализма // Соловьёвские исследования. Иваново, 2008. Вып. 16. С. 44.

5 Электронная энциклопедия Кольера // http://www.krugosvet.ru/enc/gumanitarnye_nauki/ filosofia.html.

6 См.: Гуманистический манифест 2000 // Антология русской философии. В 3 т. СПб.: СЕНСОР, 2000. Т. 3.

7 Гуманистический манифест 2000 // Антология русской философии. В 3 т. СПб.: СЕНСОР, 2000. Т. 3. С. 473.

9 Касьянова Е.И. Указ. соч. С. 148.

10 Касьянова Е.И. Указ. соч. С. 149.

11 Соловьёв В.С. Соч. В 2 т. М.: АН СССР, Институт философии, изд-во «Мысль», 1988. Т. 2. С. 660-664.

12 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 638.

13 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 656.

15 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 710.

16 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 654, 655.

17 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 671.

18 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 700-701.

19 Гуманистический манифест 2000 // Антология русской философии. В 3 т. СПб.: СЕНСОР, 2000. Т. 3. С. 470.

20 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 702.

21 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 697.

22 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 696.

23 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 698.

24 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 696-698.

25 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 732.

26 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 741.

27 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 744.

28 Соловьёв В.С. Указ. соч. С. 744.

Рассматриваются воззрения Владимира Соловьёва на проблему завершения истории. Проблематика последней крупной опубликованной работы основателя философии всеединства анализируется в контексте его подхода к пониманию сущности и смысла исторического процесса, осмысления проблемы общественного прогресса. Анализ воззрений Владимира Соловьёва на теократию показывает, что мыслитель отказывается от идеи немедленного осуществления теократического идеала. Это не противоречит представлениям Владимира Соловьёва о богочеловеческом процессе.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Ключевые слова: философия всеединства, философия истории, духовная культура, религия.

Keywords: all-unity philosophy, philosophy of history, spiritual culture, religion

«Три разговора …» оказались последней крупной работой В.С. Соловьёва. В ней находят своеобразное завершение центральные темы творчества мыслителя, обсуждаемые поколениями исследователей после кончины основателя философии всеединства. Значимое место в философии В.С. Соловьёва занимает идея теократии. Весьма распространено мнение, что в девяностые годы оптимистическое настроение В.С. Соловьёва сменяется эсхатологическими предчувствиями. Философ начинает ощущать опасность, грозящую ев-

«Это свое произведение я считаю гениальным» 1, — так говорил о своей последней книге Вл. Соловьёв. Действительно, «Три разговора» Вл. Соловьёва — это литературно-философское произведение уникальное по своим жанровым особенностям в истории русской литературы. Глубина затронутых Соловьёвым тем, сочетание философии, истории, литературы — всё это обуславливало разнообразный выбор художественных средств, определяло жанровое своеобразие книги. Апологетические и полемические диалоги, — так во вступлении философ сам определил жанр трех разговоров 2.

Помещая перед началом философского диалога вводное слово, Соловьёв следует античной традиции (диалоги Платона, Аристотеля и Цицерона). Не выходит за рамки античной традиции и футурологическая повесть об антихристе. Миф о гибели Атлантиды в книге «Государство» Платона завершает драматические диалоги Сократа, как бы изображая конец идеального государства. Диалоги Цицерона «О государстве» изложены в шести книгах, каждая из которых посвящена конкретной проблеме. Своеобразным синтезом всех шести диалогов становится апофеоз-сновидение Сципиона Африканского Старшего.

Интересно, что в первой редакции «Трех разговоров» повесть об антихристе отсутствовала, а «этот предмет (приход антихриста. — прим. А.С.) был… изложен в той же разговорной форме, как и все предыдущее, и с такою же примесью шутки». И только друзья убедили философа, что эта тема требует более серьезной и подходящей формы. «Найдя это справедливым, — говорит Соловьёв, — я изменил редакцию третьего разговора, вставив в него сплошное чтение «Краткой повести об антихристе» из рукописи умершего монаха» 3. Тема книги и выбранная форма полемических диалогов привели к необходимости завершить три диалога эсхатологической повестью-мифом.

В написанной за месяц до смерти статье «По поводу последних событий», Соловьёв еще раз косвенно укажет на жанр повести: «Историческая драма сыграна…». Смысл исторического процесса, по Соловьёву, заключается в положительном соединении истин Востока и Запада. Соединение должно произойти в конце всемирной истории после решающей борьбы против лжеистин.

Повесть об антихристе иногда несправедливо называют «приложением» к «Трем разговорам», считают чуть ли не самостоятельным произведением философа, не видят органической связи между тремя диалогами и повестью. В некоторых изданиях «Краткая повесть об антихристе» даже печатается отдельно. Вместе с тем «Три разговора» не заканчиваются и этой «исторической драмой-повестью».

Впервые книга издана при жизни Соловьёва в 1900 г. в Санкт-Петербурге (изд. «Труд»). В этом же издательстве в 1901 г. были выпущены второе и третье издание книги. В России они стали последними изданиями книги в том виде, какой ее определил сам три разговора с краткой повестью об антихристе и с приложениями. Во всех остальных изданиях «Три разговора» издавались без приложений.

Была нарушена композиционная целостность в отношении «Трех разговоров» и в издании первого «Собрания сочинений Владимира Сергеевича Соловьёва» в девяти томах (1901-1907). Восьмой том включал в себя философские и другие сочинения последних годов, в число которых вошли и «Три разговора». За основу составители положили хронологический принцип, оправданный при подходе ко всему наследию философа. Однако прилагаемые к «Трем разговорам» статьи, написанные в 1897 и 1898 гг., были размещены до произведения, а не после (по замыслу Соловьёва).

Спустя четыре года издательство «Просвещение» выпустило второе издание «Собрания сочинений Владимира Сергеевича Соловьёва» (1911-1914) в десяти томах под редакцией С.М. Соловьёва и Э.Л. Радлова. В этом издании «Три разговора» вошли в последний десятый том. В основу составители положили тот же хронологический принцип.

В Советском Союзе имя Соловьёва на долгие годы было отодвинуто на периферию. О нем говорилось лишь как о поэте, стоявшем у истоков русского символизма. К сожалению, ложные установки к наследию философа, публициста, критика, писателя, почетного академика Отделения русского языка и словесности, мастера эпистолярного жанра и поэта встречаются и в современном литературоведении. Отчасти это связано с тем, что сочинения Вл. Соловьёва в СССР долгое время не издавались.

Иначе выглядела ситуация в Европе и США. В 1954 году издательство им. Чехова в Нью-Йорке на русском языке выпустило «Три разговора» отдельной книгой. В 1966 г. в Брюсселе выходит фототипическое издание со 2-го издания «Собрания сочинений». Выходят «Три разговора» и на иностранных языках: в Германии и в Чехии. 4

В СССР первый сборник стихотворений Вл. Соловьёва был издан лишь в 1974 г 5.. Издания философских произведений появились только в 1988 г 6.Во второй том этого издания вошли «Три разговора», но также без прилагаемых статей. С конца 80-х гг. «Три разговора» входят в издания избранных сочинений. Отдельным изданием на русском языке за последние 11 лет книга выходила несколько раз: в 1991 г.и два раза в 2000 г. В том же году издательство «Наука» приступило к выпуску нового издания «Полного собрания сочинений и писем в 20-ти томах. Сочинения в 15-ти томах» (сост. Котрелев Н.В., Козырев А.П.).

Во всех современных изданиях составителями игнорировались приложения к «Трем разговорам». Другими словами, то, что Соловьёв в названии книги обозначил как приложения (четыре статьи и семь Пасхальных писем), не печаталось вовсе. В результате современный читатель не имеет возможности, во-первых, вполне оценить жанровую уникальность «Трех разговоров» и, во-вторых, адекватно понять последнее завещание русского философа.

Недаром Вл. Соловьёв в предисловии обращает отдельное внимание на важность прилагаемых статей и писем, которые «дополняют и поясняют главные мысли трех разговоров» 7.После такой оговорки обходить вниманием прилагаемые статьи не представляется возможным. О литературном же значении соловьевских статей хорошо сказал исследователь Н.В. Котрелев: «Нет никакой возможности отрицать, что многие страницы его философских, публицистических, критических писаний, многие письма — классические образцы русской прозы в этих родах» 8.

Первоначально статьи, включенные Соловьёвым в т.н. циклы Воскресных и Пасхальных писем, публиковались на протяжении 1897 и 1898 гг. в газете «Русь». Всего было 22 письма. В собраниях сочинений начала XX века они были включены в тот же том, что и «Три разговора», но с соблюдением последовательности газетной публикации.

Цикл «Воскресных писем» состоит из 10 статей: «Семья народов», «Пробуждение совести», «О русском языке», «Что такое Россия?», «О так называемых вопросах», «О соблазнах», «Забытые уроки», «Второй конгресс религий», «Словесность или истина?», «Небо или земля?». Цикл «Пасхальные письма» — из 12 писем: «Христос Воскрес!», «О добросовестном неверии», «Женский вопрос», «Восточный вопрос», «Два потока», «Слепота и ослепление», «Значение догмата», статья «Немезида», состоящая из трех отдельных писем, «Россия через сто лет» и последнее письмо «Духовное состояние русского народа».

В «Трех разговорах» публицистический и эпистолярный жанры представлены четырьмя статьями и семью письмами. Обращает на себя внимание то, что Соловьёв сделал тщательный отбор писем, изменив их первоначальную композицию. Приложения открываются двумя бывшими «пасхальными письмами», теперь Соловьёв публикует их как простые статьи, «Немезида» и «Россия через сто лет». Далее следуют две статьи из «Воскресных писем» — «О соблазнах», «Словесность или истина?» (Соловьёв в «Трех разговорах» их уже не называет Воскресными). После чего приложения завершаются семью «Воскресными письмами»: «Христос Воскрес!» «О добросовестном неверии», «Женский вопрос», «Восточный вопрос», «Два потока», «Слепота и ослепление» и «Значение догмата» 9.

Взаимосвязь трех диалогов и краткой повести об антихристе с прилагаемыми статьями можно показать на нескольких примерах.

В статье «Россия через сто лет» философ рассуждает об истинном и ложном патриотизме. Мыслитель выступает против ложного «ура патриотизма» почтенной публики, для которой патриотизм «исчерпывается знаменитой поэтической формулой: «Гром победы раздавайся» 10. В вагоне второго класса пассажирского поезда Николаевской железной дороги, где ближние «становятся несносною реальностью» 11, автор задается вопросами: в каком состоянии находится Отечество? не показываются ли признаки духовных и физических болезней? изглажены ли старые исторические грехи? как исполняется долг христианского народа? не предстоит ли еще день покаяния? Оценки результатов последней переписи населения, отмечает мыслитель, не оптимистичны: остановился прирост населения. «Что будет с Россией через сто лет… неужели нам ничего неизвестно о будущем России?», — обращается Соловьёв к своим современникам. Ответом на этот вопрос, по Соловьёву, может стать только обращение русского народа к «патриотизму размышляющему и тревожному», истинной задачей которого является познание высшей воли Бога 12.

Размышляющий патриотизм, постоянное бодрствование, исполнение долга христианского народа и покаяние — это те средства, которые помогут народу распознать антихриста в себе самом. Так происходит в повести об антихристе, когда император созывает Вселенский собор всех христианских церквей. На соборе он обращается с предложением признать его власть. Взамен каждой конфессии он обещает дорогие ей атрибуты веры. Большая часть христиан соглашается с его условиями. Остальные, возглавляемые духовными лидерами, требуют от антихриста исповедать Иисуса Христа как Сына Божия. Таким образом Вл. Соловьёв показывает необходимость отречения от своих узко конфессиональных особенностей ради принятия полной Истины (Христа распятого и воскресшего). Статья, как и повести об антихристе, обращенная в ХХI век, заставляет задуматься и современного читателя.

Воскресение Христа — основной вопрос, который был предметом полемики Вл. Соловьёва с толстовством и ницшеанством. В разговорах эту тему поднимает последователь Толстого Молодой Князь, который отрицает Воскресение, как сказку и миф. В повести антихрист говорит о смерти Бога. Решению этого вопроса Соловьёвым посвящено первое из семи Пасхальных писем «Христос Воскрес!» (Светлое Воскресение, 1897 года) 13. Для русского философа человечество без христовой победы бессмысленно и представляет собой царство зла и смерти, а природа — совокупность вечно умирающих и рождающихся вещей. Смысл же победы жизни над смертью может быть только в Воскресении Христа.

В последнем, седьмом, пасхальном письме «Значение догмата» (Неделя о никейских отцах, 1897 года) Соловьёв, с одной стороны, указывает на опасность безжизненного, отвлеченного понимания догмата, но с другой — говорит о недопустимости забвения своих христианских истоков. «Единосущий Отцу — провозгласила Церковь устами 318 отцов», определив после долгих догматических споров никейский Символ веры 14. Первостепенность этого Символа веры заключается в утверждаемой им возможности соединения с Богом через Воскресение Христа и его Второе Пришествие. Этот мотив, а также мотив тысячелетнего царства Христа есть и в повести об антихристе.

Содержание всех семи писем обусловлено евангельскими событиями, память которых совершается в послепасхальное время. Эти семь евангельских событий входят в т.н. период пения «Цветной триоди», первый из трех периодов церковного года (период пения «Цветной триоди», период пения «Октоиха» и третий период — «Триоди Постной»).

Год в церковном исчислении времени начинается днем Светлого Христова Воскресения. Первым пасхальным письмом «Трех разговоров» («Христос Воскрес!») Соловьёв как бы начинает исчисление времени. Но в «Цветную триодь» входят восемь седмиц: Воскресение Христово, Уверение Фомы, Жены мироносицы у гроба Господня, Исцеление расслабленного, Беседа с самарянкой, Исцеление слепого, Молитва Христа за учеников (будущую Церковь), Сошествие Св. Духа в праздник Пятидесятницы (рождение Церкви). В этом смысле интересно отсутствие восьмой статьи в пасхальных письмах, прилагаемых к «Трем разговорам». Она должна была бы соответствовать восьмой неделе, Пятидесятнице (Троицкой) и заканчивать собой первый период церковного исчисления времени. Почему Вл. Соловьёв обрывает этот период, заканчивая «Три разговора» письмом, посвященным догмату о Сыновстве Христа (Седьмая неделя Св. Отцов)?

В конце недели Св. Отцов на литургии читаются фрагменты послания ап. Павла (1 Фессал. 4, 13-17) и Евангелия от Иоанна (5, 24-30). Чтения называют заупокойными и обычно читают на погребение монахов и мирян. Говорится в них о воскресении всех мертвых христиан «в сретение Господу на воздухе» (1 Фессал. 4-17). Мотив воскресения из мертвых всех праведников есть и в «Краткой повести об антихристе», где происходит завершение земного периода существования Церкви и вслед за этим наступает тысячелетнее Царство Христово, т.е. по существу наступает восьмой день творения, окончательная победа Церкви Небесной. В свою очередь, Пятидесятница же, иначе Сошествие Св. Духа на апостолов, в православном богословии понимается как рождение Церкви, как основа Царства Небесного. Но здесь начинается грань, за которую не может переступать фантазия человека: «драма-то уже давно написана вся до конца, и ни зрителям, ни актерам ничего в ней переменять не позволено» 15. В эти словах г-на Z, источником которых являются строчки из Откровения Иоанна Богослова (гл. 22, 18-19), отражено представление философа о всемирной истории как свершающемся Божьем суде, что и обусловило композиционное единство трех диалогов, повести об антихристе и приложений.

Е.Н. Трубецкой по поводу «Трех разговоров» Вл. Соловьёва писал в ст. «Старый и новый национальный мессианизм»: «В пророческом предвидении философа возрождается чудо Пятидесятницы. Огненные языки не разделяют народы, а объединяют их. Христианство Петрово, Иоанново и Павлово объединяются в общем исповедании» 16.

В заключение необходимо сказать, что «Три разговора» являют собой непревзойденный синтез художественной литературы, христианской публицистики и философии. Книга имеет ПРОЛОГ, состоящий из предисловия автора и 3-х апологетических диалогов, саму «историческую драму» или ПОВЕСТЬ ОБ АНТИХРИСТЕ и ЭПИЛОГ, в который входят четыре статьи и семь пасхальных писем. Первые четыре статьи дополняют мысли пролога, пасхальные письма продолжают повесть об антихристе. Эту концепцию сам автор определил еще в самом названии книги: «Три разговора о войне, прогрессе и всемирной истории, со включением краткой повести об антихристе и с приложениями». Остается надеяться, что составители следующих изданий учтут композиционную целостность этой уникальной книги.

Примечания

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *