Вопросы христианам

ХРИСТИАНСТВО одна из мировых религий (наряду с буддизмом и исламом), одна из т.н. «авраамитических» (или «авраамических») религий, преемственных по отношению к библейскому монотеизму (наряду с иудаизмом и исламом). Культурный контекст начального христианства. Христианство возникло в 1 в. в Палестине в контексте мессианских движений иудаизма, с которым, однако, вскоре оказалось в состоянии конфликта (исключение христиан из синагогальной жизни после 70, завершившееся составлением формальных проклятий против христиан как «еретиков»). Первоначально распространялось в среде еврейства Палестины и средиземноморской диаспоры, но уже начиная с первых десятилетий получало все больше последователей среди других народов («язычников»). Вплоть до конца Римской империи распространие христианства происходило преимущественно в ее пределах, причем особую роль играли восточные окраины — Малая Азия, земля тех 7 церквей, которые в Откровении Иоанна Богослова (гл. 2-3) символизируют судьбы Вселенской Церкви; Египет — колыбель христианского монашества, а благодаря городской среде Александрии — также христианской учености и философии; необходимо отметить также значение таких «буферных» территорий между Римской империей и Ираном (Парфянской, позднее Сасанидской империей), как Армения (официально принявшая христианство несколько ранее знаменитого Миланского эдикта 313 римского императора Константина, о котором сказано ниже). Языковая ситуация раннего христианства была сложной. Проповедь Иисуса звучала на разговорном языке тогдашней Палестины — арамейском, принадлежавшем к семитской группе и очень близком к сирийскому (есть сведения об арамейском оригинале Евангелия от Матфея; семитологи склонны допускать, что древнейшая сирийская версия Евангелий лишь отчасти является переводом с греческого, отчасти же удерживает воспоминания об изначальном облике речений Иисуса (ср. Black M. An Aramaic approach to the Gospels and Acts. 3 ed. Oxford,1969). Однако языком межэтнического общения в пространстве средиземноморья был иной язык — греческий (т. н. койне); именно на этом языке написаны тексты самой священной книги христианства — Нового Завета. Поэтому история христианской культуры (в контрастном отличии от культуры ислама) начинается на границе языков и цивилизаций; характерно древнее предание, согласно которому апостол Петр проповедовал, имея переводчиком Марка (будущего евангелиста). В Риме христианская литература долго создается на греческом языке, что характеризует космополитическую среду раннехристианской общины, в которой преобладали выходцы с востока (христианская латынь, которой предстояло в символической связи с папским Римом стать сакральным языком католической ветви христианства, делает свои первые шаги не столько в Риме, сколько в Северной Африке). Вероучение. Учение о Боге. Христианство (как позднее и ислам) унаследовало созревшую в ветхозаветной традиции идею единого Бога, имеющего Свою причину в Себе Самом, по отношению к Которому все личности, существа и предметы являются творениями, созданными из ничего, а всеблагость, всевидение и всемогущество — уникальными атрибутами. Личностное понимание Абсолюта, свойственное Библии, получает в христианстве новое развитие, выраженное в двух центральных догматах христианства, составляющих его важнейшее отличие от иудаизма и ислама — Триединства и Боговоплощения. Согласно догмату Триединства, внутренняя жизнь Божества есть личное отношение трех «Ипостасей», или Лиц: Отца (безначального Первоначала), Сына, или «Слова» — Логоса (смыслового и оформляющего Начала) и Святого Духа («животворящего» Начала). Сын рождается от Отца, Св. Дух «исходит» от Отца (по православному учению) или от Отца и Сына (т. н. filioque, особенность католической доктрины, усвоенная также протестантизмом и ставшая общим достоянием западных конфессий); но как «рождение», так и «исхождение» совершается не во времени, а в вечности; все три Лица были всегда («предвечны») и равны по достоинству («равночестны»). Христианское «тринитарное» учение (от лат. Trinitas — Троица), разработанное в эпоху т.н. отцов Церкви («патристика», расцвет которой приходится на 4-5 вв.) и явно отвергаемое только в некоторых ультрапротестантских деноминациях, требует «не смешивать Лица и не разделять Сущность»; в акцентированном размежевании уровней сущностного и ипостасного — специфика христианского Триединства сравнительно с триадами других религий и мифологий (например, тримурти индуизма). Это не слитность, неразличенность или двойничество; Лица христианской Троицы мыслятся доступными взаимному общению именно благодаря безусловному «ипостасному» самостоянию и имеют это самостояние благодаря взаимной открытости в любви. Учение о Богочеловеке (христология)Образ полубожественного Посредника между божественным и человеческим планами бытия известен самым различным мифологиям и религиям. Однако Иисус Христос не есть для христологического догмата полубог, т.е. некое промежуточное существо ниже Бога и выше человека. Именно по этой причине воплощение Бога понимается в христианстве как единократное и неповторимое, не допускающее каких-либо перевоплощений в духе языческой, восточной или гностической мистики: «Единожды умер Христос за грехи наши, а по воскресении из мертвых более не умирает!» — таков тезис, отстаиваемый Блаженным Августином против доктрины вечного возвращения (О граде Божьем XII, 14, 11). Иисус Христос — «Единородный», единственный Сын Единого Бога, не подлежащий включению ни в какой ряд, подобный, скажем, принципиальной множественности бодхисатв. (Поэтому для христианства неприемлемы попытки принять Христа за одного из многих, включить Его в ряд пророков, учителей человечества, «великих просвященных», — от симпатизирующих новой вере веяний позднеантичного синкретизма, через манихейство и ислам, давших Христу статус предшественника своих пророков, вплоть до теософии и других «эзотерических» доктрин нового и новейшего времени). Это повышает остроту парадокса, присущего учению о воплощении Бога: абсолютная бесконечность Бога оказывается воплощенной не в открытом ряду частичных воплощений, но в единократном «вочеловечении», так что вездесущность Бога вмещается в пределах одного человеческого тела («в Нем обитает вся полнота Божества телесно», послание апостола Павла к колоссянам 2: 9), а Его вечность — в пределах неповторимого исторического момента (идентичность которого настолько важна для христианства, что специально упоминается в Никео-Константинопольском символе веры: Христос распят «при Понтийстем Пилате», т.е. во времена такого-то наместника — мистическое событие не просто эмпирически, но вероучительно соотнесено с датой, со всемирноисторической, и уже потому мирской хронологией, ср. также Евангелие от Луки 3: 1). Христианство отвергло как ереси все доктрины, пытавшиеся сгладить эти парадоксы: арианство, отрицавшее «собезначальность» и онтологическое равенство Сына Отцу, несторианство, разделившее божественную природу Логоса и человеческую природу Иисуса, монофиситство (см. монофиситы), напротив, говорящее о поглощении человеческой природы Иисуса божественной природой Логоса. Вдвойне парадоксальная формула 4-го Вселенского (Халкидонского) собора (451) выразила отношения божественной и человеческой природ, сохраняющих в Богочеловечестве Христа свою полноту и идентичность — «воистину Бог» и «воистину человек» — четырьмя отрицаниями: «неслиянно, непревращенно, нераздельно, неразлучимо». Формула эта намечает универсальную для христианства парадигму отношений божественного и человеческого. Античная философия разработала концепт не-страдательности, неаффицируемости божественного начала; христианская богословская традиция усваивает этот концепт (и защищает его против ереси т.н. патрипассиан), но мыслит именно эту нестрадательность присутствующей в страданиях Христа на кресте и в Его смерти и погребении (согласно православному литургическому тексту, заостряющему парадокс, по распятии и до Воскресения личная ипостась Христа одновременно локализуется в самых различных онтологических и мистических планах бытия — «во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог в раи с разбойником и на престоле… со Отцем…»). Антропология. Ситуация человека мыслится в христианстве остро противоречивой. В изначальном, «первозданном» состоянии и в конечном замысле Бога о человеке мистическое достоинство принадлежит не только человеческому духу (как в античном идеализме, а также в гностицизме и манихействе), но и телу. Христианская эсхатология учит не просто о бессмертии души, но о воскресении преображенной плоти — по выражению апостола Павла, «тела духовного» (Первое послание к коринфянам 15: 44); в ситуации споров позднеантичной эпохи это навлекало на христианство насмешки языческих платоников и парадоксально звучащие для нас обвинения в чрезмерной любви к телесному. Аскетическая программа, сформулированная тем же Павлом в словах «усмиряю и порабощаю мое тело» (там же, 9: 27), имеет своей целью в конечном счете не отторжение духа от тела, но восстановление духовности тела, нарушенной грехом. Грехопадение, т.е. первый акт непослушания Богу, совершенный первыми людьми, разрушило богоподобие человека — в этом весомость т.н. первородного греха. Христианство создало изощренную культуру усмотрения собственной виновности (в этом отношении характерны такие литературные явления эпохи Отцов Церкви, как «Исповедь» Августина и исповедальная лирика Григория Богослова); самые почитаемые христианские святые считали себя великими грешниками, и с точки зрения христианства они были правы. Христос победил онтологическую силу греха, «искупил» людей, как бы выкупив их из рабства у сатаны Своими страданиями. Христианство высоко оценивает очистительную силу страдания — не как самоцели (конечное назначение человека — вечное блаженство), но как самого сильного орудия в войне со злом мира. Поэтому самое желательное с точки зрения христианства состояние человека в этой жизни — не спокойная безболезненность стоического мудреца или буддийского «просветленного», но напряжение борьбы с собой и страдания за всех; лишь «принимая свой крест», человек, по христианскому пониманию, может побеждать зло в самом себе и вокруг себя. «Смирение» рассматривается как аскетическое упражнение, в котором человек «отсекает» свое своеволие и через это парадоксальным образом становится свободным. Нисхождение Бога к человеку есть одновременно требование восхождения человека к Богу; человек должен быть не просто приведен к послушанию Богу и исполнению заповедей, как в иудаизме и исламе, но преображен и возведен на онтологическую ступень божественного бытия (т. н. «обожение», особенно отчетливо тематизированное в православной мистике). «Мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что (…) будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (Первое соборное послание Иоанна 3: 2). Если же человек не исполнит (хотя бы пройдя через тяжкие загробные испытания, называемые в православной традиции «мытарствами», а в католической традиции «чистилищем») своего мистически высокого назначения и не сумеет ответить на жертвенную смерть Христа, то будет отвержен на всю вечность; середины между неземной славой и погибелью в конечном счете нет. Учение о таинствах. С концепцией непостижимо высокого замысла Бога относительно человека связано чуждое другим религиям понятие «таинства» как совершенно особого действия, выходящего за пределы ритуала, обряда; если обряды символически соотносят человеческий быт с божественным бытием и этим гарантируют стабильность равновесия в мире и человеке, то таинства (греч. mysterion, лат. sacramentum), по традиционному христианскому пониманию, реально вводят божественное присутствие в жизнь человека и служат залогом грядущего «обожения», прорыва эсхатологического времени. Важнейшие из таинств, признаваемые всеми вероисповеданиями, — крещение (инициация, вводящая в христианскую жизнь и пресекающая, по учению христианства, действие инерции первородного греха) и Евхаристия, или причащение (вкушение хлеба и вина, по церковной вере незримо пресуществленных в Тело и Кровь Христа ради сущностного соединения верующего со Христом, чтобы Христос «жил в нем»). Православие и католицизм признают еще 5 таинств, сакраментальный статус которых отрицается протестантизмом: миропомазание, имеющее целью сообщить верующему мистические дары Святого Духа и как бы увенчивающее Крещение; покаяние (исповедь перед священником и отпущение грехов); рукоположение или ординацию (возведение в духовный сан, дающий не только полномочия учить и «пастырски» вести верующих, но также — в отличие от чисто юридического статуса раввина в иудаизме или муллы в исламе — прежде всего власть совершать таинства); брак, понимаемый как соучастие в мистическом браке Христа и Церкви (Послание к ефесянам 5: 22-32); соборование (сопровождающееся молитвами помазание елеем тела тяжелобольного как последнее средство вернуть к жизни и одновременно напутствие к смерти). Понятие таинства, всегда телесно-конкретного, и этика аскетизма соподчинены в христианстве представлению о высоком назначении всего человеческого естества, включая телесное начало, которое должно быть подготовлено к эсхатологическому просветлению и аскетизмом, и действием таинств. Идеал аскетикосакраментального бытия — Дева Мария, именно благодаря своей девственности реализующая в своем физическом бытии Богоматери сакраментальное присутствие Божества в человеческом мире. (Характерно, что в протестантизме, где слабеет переживание таинства, закономерно отпадает аскетический институт монашества, а также почитание Девы Марии). Христианство и монархия. Администрация римских цезарей долго рассматривала христианство как полное отрицание официальной нормы, инкриминируя христианам «ненависть к роду человеческому»; отказ участвовать в языческих обрядах, особенно в религиознополитическом культе императора, навлекал на христиан кровавые гонения. Воздействие этого факта на специфическую эмоциональную атмосферу христианства было весьма глубоким: лица, подвергшиеся за свою приверженность христианству смертной казни (мученики) или заключению и пыткам (исповедники) первыми в истории христианства почитались как святые, идеал мученика (соотнесенный с образом распятого Иисуса Христа) стал центральной парадигмой христианской этики, рассматривающей весь мир как находящийся под неправедной властью «князя мира сего» (сатаны, Евангелие от Иоанна 14: 30; 16: 11 и др.), а должное поведение — как мирное сопротивление этой власти и постольку принятие страданий. В то же время универсально-цивилизующий характер Римской империи был созвучен вселенскому духу христианства, обращающегося ко всем людям; раннехристианские авторы 2-3 вв. (которых принято называть апологетами, поскольку они в условиях преследований и нападок выступали с апологией своей веры) призывали в своих сочинениях, часто формально адресованных носителям власти, к примирению между Церковью и империей. Став в начале 4 в. благодаря инициативе императора Константина официально дозволенной (а к концу того же столетия господствующей) религией в Римской империи, христианство надолго поступает под покровительство, но также и под опеку государственной власти (т. н. «константиновская эпоха»); границы христианского мира некоторое время примерно совпадают с границами империи (и греко-римской цивилизации), так что положение римского (позднее византийского) императора воспринимается как сан единственного верховного светского «предстоятеля» всех христиан в мире (по инициативе которого, в частности, собирались Вселенские соборы 4-7 вв., признаваемые не только католиками, но и православными). Эта парадигма, представляющая аналогию халифату в раннем исламе и оживленная необходимостью религиозных войн именно с исламом, теоретически значима еще на исходе западного Средневековья — например, для трактата Данте Алигьери «О монархии» (1310-11). Тем более она определила византийскую идеологию священной державы и отчасти некоторые традиции православной ветви христианства (ср. в Московской Руси идею «Москвы — третьего Рима»). В западной половине Римской империи слабость, а затем и крушение государственности привели к подъему власти римского епископа (папы), перенявшей также и светские функции и спорившей с имперским принципом по существу о той же теократической парадигме. Однако и на фоне сакрализации трона реальность постоянно создавала конфликты между христианской совестью и властью, оживляя актуальные для любой эпохи христианские идеалы мученичества и «исповедничества», т.е. морального сопротивления власти (такие ключевые для христианской традиции фигуры святых, как Иоанн Златоуст в ранневизантийскую эпоху, Томас Бекет и Иоанн Непомук (ум. 1393), в контексте средневекового католицизма и митрополит Филипп в русском православии, связаны именно с исполнением христианского долга перед лицом репрессий от вполне «единоверных» им монархов). Древние вероисповедания. Меняющийся в зависимости от условий эпохи и культуры политико-идеологический контекст определил логику последовательных церковных разделений («схизм»), в результате которых возникла рознь Церквей и вероисповеданий (конфессий). Уже в 5-7 вв. в ходе выяснения доктрины о соединении божественной и человеческой природ в личности Иисуса Христа (т. н. христологические споры) от единой Церкви Римской империи отделились т.н. «нехалкидониты» (от названия 4-го Вселенского собора в Халкидоне) — христиане Востока, жившие вне греко-латинской языковой зоны; не признавшие уже 3-го Вселенского собора (431) несториане, пользовавшиеся значительным влиянием вплоть до позднего средневековья в Иране и дальше на Восток от Средней Азии до Китая ; не признавшие 4-го Вселенского собора (451) монофиситы, которые возобладали в яковитской (сирийской), грегорианской (армянской), коптской (египетской) и эфиопской Церквах; монофелиты, остаток которых — вторично соединившаяся с католиками маронитская Церковь Ливана. В настоящее время (после научноаналитической работы, одним из инициаторов которой еще в 19 в. был русский церковный ученый В. В. Болотов) среди католических и православных богословских экспертов преобладает отношение к «нехалкидонским» Церквам как к отделенным не столько в силу реальных вероучительных различий, сколько под действием лингво-культурных недоразумений и политических конфликтов. К 1054 было официально провозглашено и в 13 в. закрепилось разделение Церквей православной (с центром в Константинополе) и католической (с центром в Риме); за ним стоял конфликт византийской идеологии священной державы и латинской идеологии универсального папства, осложненный доктринальными (выше о filioque) и обрядовыми расхождениями. Попытки примирения (на 2-м Лионском соборе 1274 и особенно на Флорентийском соборе 1439) не имели долговременного успеха; их результатом была парадигма т.н. «униатства» или «католицизма восточного обряда» (соединение православной обрядной и церковно-бытовой традиции, включая Символ веры без filioque, с признанием вселенского примата Рима), чаще всего приводившая к психологическому обострению конфессионального конфликта (особенно Брестская уния среди украинцев и белорусов), как это нередко признается и с католической стороны; необходимо, однако, иметь в виду, что примерно для 10 млн. христиан во всем мире «униатство» давно уже является унаследованной и выстраданной в конфликтах традицией. В России, важнейшей православной стране после гибели Византии в 1453, присущая византийскому христианству тенденция к отождествлению церкви, царства и народа и к связанной с этим сакрализации привела в спорах 17 в. о норме обрядовой практики к расколу, в результате которого от Православия отделилось т.н. старообрядчество (само раздробившееся на множество «толков»). Реформация. На Западе папство вызвало под конец Средневековья протест как «сверху», со стороны светских властей, с которыми оно вступало в спор о полномочиях, так и «снизу» (лолларды, гуситы и т.п.). На пороге Нового времени инициаторы Реформации Лютер, Меланхтон, Цвингли, Кальвин и др. — отвергли папство как реальность и идеологию; разрушив единство западного христианства, Реформация породила множество протестантских конфессий и т.н. деноминаций. Протестантизм создал культуру со своими специфическими чертами: особый интерес к Библии (включая Ветхий Завет), библейские чтения в семейном кругу; перенос акцента с церковных таинств на проповедь, а с личного послушания духовным «предстоятелям» и практики регулярной церковной исповеди — на индивидуальную ответственность перед Богом; новая деловая этика, оценивающая бережливость, порядок в делах и уверенность в себе как род аскезы, а успех как знак Божьего благоволения; бытовая респектабельность, равно удаленная от монашеской суровости и аристократического великолепия. Такая культура воспитывала людей волевых, инициативных, внутренне уединенных — человеческий тип, сыгравший важную роль в становлении раннего капитализма и вообще цивилизации Нового времени (ср. знаменитую концепцию «протестантской этики» у М. Вебера). Недаром протестантский Север Европы (к которому позднее присоединятся США) в целом обгоняет по темпам индустриализации католический Юг, не говоря уже о православном Востоке (а в развитии традиционного капитализма в дореволюционной России особую роль играют старообрядцы, в противостоянии царистскому официозу развившие у себя черты, представляющие известную аналогию «протестантской этике»). Христианство и Новое время. Однако при всех контрастах и конфликтах, выливавшихся в 16-17 вв. в кровавые религиозные войны, в дальнейшем развитии конфессиональных ветвей христианской культуры прослеживаются некоторые общие свойства. И создатели системы протестантского образования вроде «наставника Германии» Меланхтона, и такие крайние поборники католицизма, как иезуиты (и пиаристы), субъективно стремясь вытеснить друг друга, объективно разрабатывают и насаждают новую систему школьного дела, менее репрессивную, чем прежняя, более ориентированную на соревнование между учениками и на эстетическое воспитание; ср. феномен иезуитского школьного театра, оказавший влияние и на украинскорусскую православную культуру 17 в., в частности, на поэтическое творчество св. Димитрия Ростовского, что само по себе было одним из проявлений православной рецепции барочносхоластических форм культуры в Киеве (митрополит Петр Могила, и созданная им Киево-Могилянская академия) и затем в Москве (Славяно-греко-латинская академия). Можно отметить, например, сходство в методах публичной проповеди у двух несходных течений, возникших в 18 в., у католической конгрегации редемптористов и таких крайних представителей английского протестантизма, как методисты. Секуляризаторские тенденции Нового времени последовательно выявляются уже антиклерикальным крылом Просвещения: оспорена не только практика Церкви, но и учение христианства как таковое; в противоположность ему выдвигается самодовлеющий идеал земного прогресса. Приходит конец т.н. «союзу Трона и Алтаря», к которому свелась идея христианской теократии (если ранние буржуазные революции прошли под знаменем Реформации, то во время Великой французской революции уже была проведена кампания «дехристианизации», предвосхищавшая «воинствующее безбожие» русского большевизма); миновала «константиновская эпоха» христианства как государственной религии. Оспорено привычное понятие «христианской (православной, католической, протестантской и т.п.) нации»; во всем мире христиане живут рядом с неверующими, а сегодня, хотя бы ввиду массовой миграции рабочей силы, — и рядом с инаковерующими. У сегодняшнего христианства — опыт, не имеющий аналогов в прошедшем. Еще с 19 в. в протестантизме и особенно в католицизме наблюдается тенденция к выработке на основе христианского учения социальной доктрины, отвечающей задачам времени (энциклика папы Льва XIII «Rerum novarum», 1891). Богослужебная практика протестантизма, а со времени 2го Ватиканского собора (1962-65) и католицизма ищет сообразности новым моделям человеческого самоосознания. Аналогичные попытки русского послереволюционного «обновленчества» провалились как ввиду большей силы православного консерватизма, так и ввиду того, что лидеры «обновленчества» скомпрометировали себя оппортунизмом в пору антицерковных репрессий. Вопрос о легитимном соотношении между «каноном» и новаторством в христианской культуре является сегодня первостепенным для всех христианских вероисповеданий. Реформы и сдвиги вызывают резкую реакцию крайних традиционалистов, настаивающих на обязательности буквы Священного Писания (т. н. фундаментализм — термин, возникший как самоназвание групп американских протестантов, но ныне употребляемый расширительно), на неизменности обряда (движение католических «интегристов», отвергших 2й Ватиканский собор, а в православной Греции «старокалендаристов»). На противоположном полюсе — тенденции (особенно в некоторых протестантских конфессиях) к ревизии вероучительных основ ради беспроблемного приспособления к этике современного либерализма. Современное христианство — это не религиозное самоопределение однородного социума, не наследие предков, «всасываемое с молоком матери» потомками, но скорее вера миссионеров и обращенных; и в этой ситуации христианству может помочь память о его первых шагах — в пространстве между этносами и культурами. Экуменизм. Новым фактором в жизни христианства 20 столетия является экуменическое движение за воссоединение христиан различных вероисповеданий. Оно обусловлено ситуацией христианства как веры, заново предлагающей себя нехристианскому миру; человек, в акте личного выбора становящийся христианином, все реже наследует навыки конфессиональной культуры своих предков, но зато и взаимные счеты конфессий, уходящие в века, становятся для него все менее актуальными. Популярный английский христианский писатель К. С. Льюис написал книгу с характерным заглавием «Просто христианство» (рус. пер. в кн.: Льюис К. С. Любовь. Страдание. Надежда. М., 1992); заглавие это удачно выражает потребность эпохи в постановке вопроса о существенной сердцевине христианского учения, просматриваемой сквозь все частные особенности того или иного исторического типа. Очевидна содержащаяся в таком умонастроении опасность упрощения и обеднения. Но определенная мера упрощения становится адекватным ответом на жесткую реальность радикального вызова, брошенного христианству и тоталитаризмом, и секуляристским релятивизмом. Многообразие богословских позиций на глубине сменяется делением надвое — за или против Христа. Христиане различных конфессий, находившие друг друга как товарищи по судьбе в сталинских и гитлеровских лагерях, — вот самый глубокий «экуменический» опыт века. Одновременно интеллектуальная честность, отнюдь не принуждая к отказу от вероучительных убеждений, обязывает видеть в реальной истории и жизни разных конфессий, с одной стороны, по известной формуле Бердяева, печальное «недостоинство христиан», контрастирующее с «достоинством христианства», с другой стороны, дела искренней любви к Богу и ближнему (ср. призыв архиепископа Иоанна Шаховского видеть «сектантство в Православии и Православие в сектантстве»). Экуменическое движение дало выражение этим внутренним сдвигам. Инициатива в этом движении принадлежала протестантским деноминациям (Эдинбургская конференция 1910); с православной стороны она была поддержана в 1920 посланием Константинопольского патриарха, обращенным ко всем Церквам и призвавшим их к общению и сотрудничеству. В 1948 был создан Всемирный совет церквей (ВСЦ), объединивший важнейшие протестантские деноминации и ряд православных поместных церквей, с 1961 участие в его работе принимает Московская патриархия, а также наблюдатели от Ватикана. В 1965 папой Павлом VI и патриархом Афинагором было объявлено об отмене взаимных анафем между католическим Римом и православным Константинополем. Литература: Христианство. Энциклопедический словарь / Под ред. С. С. Аверинцева и др. М., 1993-95. Т. 1-3. (Т. 3. С. 489-526 — обширная библиография). Православная богословская энциклопедия / Под ред. А. П. Лопухина и Н. Н. Глубоковского. СПб., 1900-1

Прочитайте текст и выполните задания 21—24.

Решаемые религией вопросы являются фундаментальными, или конечными. Они встают перед любым обществом на любой ступени его развития, независимо от общественного строя, уровня развития науки и техники, культурного своеобразия народа…

Религия внесла огромный вклад в создание устойчивых нравственных критериев, определяющих человеческую культуру. Принятие или отрицание, одобрение или осуждение занимают центральное место в религиозной жизни, ибо это лежит в основании человеческой жизни и общества в целом.

Но она шагнула дальше и описала природу времени: движение от прошлого через настоящее к будущему перестало быть проклятием, но стало знамением судьбы. В одних религиях время рассматривается как циклическое, хотя человеческая жизнь протекает по линейному сценарию. В других религиях время движется линейно от сотворения мира к его концу, хотя жизнь людей циклически организована вокруг ежегодно повторяющихся событий-воспоминаний.

Религия помогает человеку преодолеть жизненный кризис, объясняя смысл его жизни. Религия, церковь — это институт, который предлагает определённые ответы на самые затруднительные вопросы о смысле человеческого существования, о жизни и смерти. Религия учит, что добро, а не богатство — истинный критерий вечной жизни.

Оказывается, у бедных и богатых разные церкви и секты. Низшие классы, страдающие от экономического неравенства, тянутся не к официальной религии, а к многочисленным сектам. Они взывают к угнетённым и дают им надежду на то, что на небе они сполна получат компенсацию за свои страдания. В отличие от них традиционные религии апеллируют скорее к благополучным и добившимся успеха гражданам, которые страдают не от экономических кризисов, а от других несчастий, например от одиночества. В обычной церкви они находят единение, эмоциональную поддержку и необходимый круг общения.

Религия — особый агент и институт социализации. Религия вступает в особенно доверительный контакт с духовным миром человека. Она связывает индивида с такими вечными и общечеловеческими ценностями, которые не зависят от отдельной группы, семьи, нации, страны…

Религия — это не только система идей и ценностей, но и определённая практика и ритуал. Поэтому у неё есть формальная организация. В любой религиозной организации существует категория лиц, профессионально посвятивших себя религии — это священники, ведьмы, шаманы, имамы, раввины, монахи и др. Они формируют должностную и формальную иерархию, учреждают устав и правила поведения, осуществляя ежедневный контроль за их исполнением. Религия как духовный институт помогает человеку решить вечные проблемы добра и зла, существования загробного мира, конечности и бесконечности человеческого бытия, связи посю- и потустороннего мира, смысла жизни и ответить на другие вопросы, на которые не способна ответить наука.

Постулированная Танахом доктрина избранности евреев определила наше место среди народов мира и отношения с ними. Эта доктрина во все времена представлялась невыносимой окружающим.
Язычники античных Афин и Рима не могли примириться с ней. После безуспешной идейной борьбы римляне и греки сами приняли веру одной из периферийных еврейских сект и с надеждой объявили о переходе избранности к ним.
Но столетия души их бередило существование поблизости евреев с их Заветом. Конечно, можно было попытаться насильно обратить евреев в христианство, как поступали в Испании XV века, или постараться уничтожить «конкурентов за избранность», что делали крестоносцы. Но это не избавляло от сомнений. Всё-таки в Библии Всевышний назвал избранными именно евреев.
Крупнейший русский мыслитель Владимир Соловьёв, издавший в 1884 году своё замечательное эссе «Еврейство и христианский вопрос», постарался разобраться в сути избранничества, почему оно возложено на евреев, и пришёл к выводу, что претензия христиан на избранность может быть удовлетворена только в случае объединения их с евреями. То есть реально существует не активно обсуждавшийся в ту пору богословами и политиками «еврейский вопрос», а вопрос христианский.
Соловьёв проникновенно описал явление еврейства (сделать это столь глубоко мог лишь человек, наблюдавший его извне): «Мы распознали три главные качества еврейского характера: крепкую веру в живого Б-га; затем сильнейшее чувство своей человеческой и народной личности; наконец поддерживаемое стремление до крайних пределов реализовать и материализовать свою веру и свое чувство, дать им скорее плоть и кровь. Эти три качества, в своем правильном сочетании, при должной зависимости последующих от первого, составляли великое преимущество и славу Израиля, они сделали его избранным народом, другом Б-жиим, помощником Б-жественного воплощения».
Соловьёв обозначил основное превосходство иудаизма над православием: «Еврей не хочет признавать такого идеала, который не в силах покорить себе действительность и в ней воплотиться; еврей способен и готов признать самую высочайшую духовную истину, но только с тем, чтобы видеть и ощущать ее реальное действие. Он верит в невидимое (ибо всякая вера есть вера в невидимое), но хочет, чтобы это невидимое стало видимым и проявило бы свою силу; он верит в дух, но только в такой, который проникает все материальное, который пользуется материей как своей оболочкой и своим орудием».
Евреи во всех своих проявлениях восхищали философа: «Характер этого удивительного народа обнаруживает одинаково и силу Б-жественного начала в религии Израиля, и силу человеческого самоутверждения в национальной, семейной и личной жизни евреев и, наконец, силу материального элемента, окрашивающего собою все их мысли и дела».
Соловьёв видел евреев и христиан союзниками: «Окончательная цель для христиан и для иудеев одна и та же — вселенская теократия, осуществление Б-жественного закона в мире человеческом, воплощение небесного в земном».
«Веруя в грядущее соединение дома Израилева с православным и католическим христианством на общей им теократической почве», в принципе, предсказанное пророками, Соловьёв поставил под сомнение своё христианство. Ведь «общая теократическая почва», о которой он говорит, — это христианская Библия без Нового Завета, другими словами — это Танах.
Соловьёв предложил тест: поскольку христианство «представляется еврею — практику и реалисту — как идея неосуществимая и уже по одному этому — ложная. Доказать евреям, что они ошибаются, можно только фактически — осуществляя на деле христианскую идею, последовательно проводя ее в действительную жизнь. Чем полнее христианский мир выражал бы собою христианскую идею духовной и универсальной теократии, чем могущественнее было бы воздействие христианских начал на частную жизнь христиан, на социальную жизнь христианских народов, на политические отношения в христианском человечестве — тем очевиднее опровергался бы иудейский взгляд на христианство, тем возможнее и ближе становилось бы обращение евреев. Таким образом, еврейский вопрос есть вопрос христианский».
Итак, 130 лет назад Соловьёв представил евреям серьёзное испытание: если христиане докажут нам, что христианство способно преобразовать мир так, как того требует Танах и «опровергнут иудейский взгляд на христианство», то мы «обращаемся». А если не докажут?
Подошло время оценить результаты теста Соловьёва. Христианство его провалило. Православие в ХХ веке допустило в своей главной стране — России — чудовищный эксперимент, упразднивший религиозную мораль и почти уничтоживший её народ. Католичество на втором Ватиканском соборе 1962–1965 годов отменило «теологию замещения» евреев христианами, утратило претензию на избранность и стало растворяться в безверии. Если религия не сулит максимальной близости к Всевышнему — она теряет привлекательность. Сегодня в главных европейских католических странах остаётся по 10–15% верующих. Протестантство, в результате реформ XVI–XVIII веков приблизившееся к иудаизму, создало великую американскую цивилизацию. Но в последние десятилетия и эта цивилизация отказывается от своей традиционной морали и тем самым не выдерживает критериев Соловьёва на жизненность.
Энергия христианства иссякает. Христиан изгоняют и убивают во всех уголках Ближнего Востока, в которых они не находятся под защитой евреев. В Южном Ливане христианская община прекратила существование, когда их район покинула израильская армия. С тех пор как в основном христианский Бейт-Лехем был передан Палестинской автономии, христиан из него стали вытеснять мусульмане. В Египте тает преследуемая мусульманами община коптов — полагают, первого народа, принявшего христианство. В Сирии будущее христиан висит на волоске выживаемости Асада.
Европейские соборы из домов молитвы превращаются в памятники архитектуры. Да и американцы после 9/11 сдались и выбрали президента, поддерживающего силы джихада по всему миру. Этот процесс естественен: какой смысл следовать религии, если она не обещает своим приверженцам избранность от Всевышнего?
Что же касается взглядов еврейства на христианство, которые, Соловьёв допускал, жизнь опровергнет, жизнь как раз и подтвердила.
Еврейство, несомненно, сохраняет избранность. Несмотря на чудовищные испытания периодов коллапса Российской империи и Холокоста, оно полно энергии. Еврейство возродило Израиль и превратило его в самое успешное современное государство. Исполнение пророчеств, связанных с этим мистическим процессом, показало, что мир вступил в мессианскую пору, и судьба цивилизации решается ныне израильскими евреями. Такой разворот истории, впрочем, был предсказан самим Соловьёвым в его предсмертном сочинении «Три разговора», законченном летом 1900 года и следующим строго за пророчеством Захарии.
Перед еврейством сегодня встаёт во всей его огромности христианский вопрос. Мидраш Мехилта учит, что Синайское откровение было дано нам в пустыне, а не на Храмовой горе в Иерусалиме, чтобы показать нам, что Тора — не для нас одних, но для всего человечества. Израиль назван Всевышним «царством священников», призванных учить народы мира. Рав Шломо Рискин напоминает, что менора, которую зажигали в Святая Святых Иерусалимского Храма, распространяла свет Торы по всему миру, «ибо из Сиона выйдет Тора и из Иерусалима — слово Господне» (Ишайя, 2:3).
У Ишайи же сказано о мессианских временах: «Гора дома Господня будет поставлена во главу гop… и потекут к ней все народы… и скажут: «Придите, и взойдём на гору Господню, в дом Б-га Яакова, и научит Он нас Своим путям; и будем ходить по стезям Его”» (2:2–3).
Ныне духовные лидеры евреев подходят к решению задачи «научить народы» с минималистских позиций. Они поддержали движение «Бней Ноах», призывающее неевреев жить в соответствии с семью заповедями сыновей Ноя. Это движение не предлагает своим последователям дороги в избранничество, но лишь предохраняет их от язычества.
Довод еврейских сторонников «Бней Ноаха», что членство в этой общине обеспечит гоям жизнь многим проще, чем у евреев, для ищущего духовности христианина не звучит притягательно. Напомню: когда жителям библейского Шхема было предложено, впрочем, обманно, присоединиться к сыновьям Израиля, те немедленно сами подвергли себя обрезанию (без анестезии).
Но каковы другие пути решения христианского вопроса? Пригласить христиан свободно переходить в иудаизм мы не можем. Одно из свойств иудея — он потомок Яакова. Единственный в истории случай, когда евреи присоединили к себе иной народ — произошедших от брата Яакова Эйсава идумеев, — привел к царствованию над нами злодея Ирода.
Ответ на христианский вопрос начала давать сама жизнь. Многие чернокожие американцы, менее связанные традицией, чем белые, с конца XIX века стали независимо принимать иудаизм (или то, что они считают иудаизмом). В США, предполагают, проживает более 200 000 чёрных иудеев. Наиболее известен из них Каперс Фунай — дядя Мишель Обамы (почему-то обычно именуемый её кузеном). Он прошёл обряд гиюра по консервативному образцу и единственный из чернокожих раввинов Чикаго признан еврейской общиной. Служба в его синагоге проходит в ортодоксальной манере — мужчины и женщины сидят раздельно, но хор бьёт в барабаны, как принято у африканцев. В этой синагоге можно найти и бывших христиан, и бывших мусульман.
Это показывает, что при общем кризисе современной цивилизации, в случае массового устремления народов в иудаизм, евреям совсем не гарантирован контроль над этим процессом. Вряд ли нам удастся укрыться за ширмой «Бней Ноах».
Я думаю, правильнее пойти по пути, по которому прошли ранние христиане. Мы могли бы помочь создать раздельные общины: иудеи-китайцы, иудеи-немцы и т. д. Это стало бы разрешением христианского вопроса и соответствовало бы предсказанному в Торе и пророками.
Конечно, возникнет вопрос ассимиляции евреев среди ассоциированных иудеев. Но Тора показала путь решения его. Законы Торы всячески препятствовали смешению колен Израиля, затрудняли браки между представителями разных колен. При этом евреи были негомогенны, разные колена исполняли разные функции. Так цари иудейские должны были происходить из колена Иуды, а священнослужители — из колена Леви. В случае принятия народами мира иудаизма, этническим евреям уготована роль «царства священников».
Соловьёв взял эпиграфом к своему эссе отрывок из пророка Ишайи: «В тот день Израиль будет третьим Египту и Ашшуру (столице Ассирии); благословением (будут они) среди земли, ибо благословил его Господь Цеваот, сказав: «Благословен народ Мой — Египтяне, и дело рук Моих — Ашшур, и наследие Мое — Израиль”» (19:24–25).
Как ни тяжело, но, похоже, еврейству предстоит решать христианский вопрос. И это не «обращение евреев» — как предполагал Соловьёв, а обращение христиан.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *